Основы исторических знаний (стр. 2 )

2.1. Психоистория

Исторической субдисциплиной, оказавшей значительное влияние на развитие исторической науки в XX столетии, стала психоистория. Она появилась в 50-е годы в США благодаря исследованиям Э. Эриксона, создавшего биографии М. Лютера, З. Фрейда, А. Гитлера, М. Ганди, а также книге Ф. Арьеса о ребенке в феодальной Европе. С этих пор стали выходить журналы по психоистории. Героями психоистории стали многие исторические личности.

Особенно большую роль в складывании психоистории как исторической субдисциплины сыграл разработанный Фрейдом психоанализ, примененный к изучению истории. Это есть интеграционное направление, в котором психоанализ сочетается с другими методами исторических исследований. Заслуга Фрейда заключается в том, что он доказал трехчастное деление человеческой психики, открыв в ней, наряду с сознанием, предсознательное (латентное) и бессознательное. Таким образом, появилась возможность истолкования истории не только рациональными факторами. Фрейд первым начал изучение сферы бессознательного.

Суть психоанализа заключается в утверждении, что поведение человека, а значит, исторической личности, предопределяется всякого рода социальными травмами, которые не исчезают бесследно, а жестко определяют всю дальнейшую жизнь человека. Фрейд полагал, что бессознательное сохраняет опыт детских травм и переживаний, которые определяют эмоциональную реакцию индивидов на окружающий мир во взрослом возрасте. Как практикующий психолог, Фрейд в каждом случае имел дело с конкретной личностью, к тому же - с человеком XX в., и потому автоматически переносить его выводы на анализ прошлых столетий нельзя.

Однако, уже последователи Фрейда существенно модернизировали психоанализ, дав в руки ученых-историков более действенные инструменты. Речь идет, прежде всего, о таких исследователях, как К.-Г. Юнг и Э. Фромм и другие.

Первый из них разработал учение о «коллективном бессознательном», выделив в нем определенные архетипы. Под ними он подразумевал систему психических установок и реакций, которые незаметно определяют жизнь человека. В них запечатлевается опыт жизни всего человеческого рода. Хотя, как подчеркивал Юнг, архетипы коллективного бессознательного - это уровень общего, а не частного, проявляются они всегда через индивидуальную психику.

Что касается Фромма, то его заслуги выглядят не менее внушительно. В отличие от Фрейда, он сумел доказать, что человеческая психика, помимо врожденных инстинктов, формируется и конкретно-исторически, под влиянием тех обстоятельств и условий окружающей среды, которые сопровождают всю человеческую жизнь. Это дало возможность строить познавательные модели складывания специфических социально-психологических типов различных человеческих сообществ, этносов и т. п. Существенным вкладом Фромма в развитие психоанализа стало его учение о человеческой деструктивности. Он обратил внимание на истоки и процесс формирования данного феномена социальной психологии, отметив две основные разновидности человеческой деструктивности - злокачественную и доброкачественную агрессию. Последняя из них связана с необходимостью защиты человеком своих витальных интересов, в то время как при злокачественной агрессии такая потребность отсутствует.

Взятые вместе наработки Фромма и Юнга и других психоаналитиков значительно расширили познавательные возможности историка, особенно когда он обращается к отдаленным векам, изучает действия больших людских сообществ в прошлом.

Еще одной психоаналитической вариацией стала психогенетическая теория Л. Де Моза. Ученый полагал, что в истории существовало несколько типов отношений между родителями и детьми: инфантицидный (детоубийственный) - античность до IV в. н. э.; оставляющий - IV-XIII вв.; амбивалентный - XIV-XVII вв.; навязчивый - XVIII в.; социализующий - XIX-XX вв.; помогающий - конец XX в. С течением времени отношение к ребенку улучшается, а потому совершенствуется и общество. Изменение отношений между взрослыми и детьми - главные двигатели прогресса цивилизации. Поэтому эволюция этих отношений определяла эволюцию всех общественных отношений вообще.

Разговор о психоистории, однако, будет неполным, если не упомянуть имена двух выдающихся французских социальных психологов - Г. Лебона и Г. Тарда. Они известны как основоположники «психологии толпы», что также представляется важным для историка-исследователя.

Лебон разработал так называемую «теорию заражения». Изучая феномен толпы, ученый пришел к выводу, что с людьми, когда они становятся частью толпы, происходят драматические перемены. Они превращаются в жестоких, обезумевших зверей, способных на поступки, не мыслимые для них вне толпы. Лебон называл три главных причины данной метаморфозы:

1) чувство анонимности, которое возникает в толпе; в результате человек ощущает безнаказанность, отсутствие ответственности за свои поступки;

2) феномен заражения, когда каждое чувство и действие, возникающие в толпе, словно вирус заражают окружающих;

3) в толпе люди становятся легко внушаемыми (суггестивными). Они принимают на веру и послушно исполняют указания фанатичных лидеров (суггесторов).

К тому же, как показал Лебон, толпа является самой стойкой хранительницей традиций. Идеи Лебона были развиты австрийским исследователем Р. Вельдером, который, вслед за своими предшественниками (Лебон, Фромм), обратился к изучению проблемы человеческой агрессии как подсознательного феномена.

Согласно тардовской «теории подражания», повторяемость явлений - это мировой закон, существующий и в космическом, и в биологическом, и в социальном мире. Следовательно, подражание играет огромную роль в общественной жизни, к нему сводится всякое социальное явление. Более того, само общество дано только там, где существует подражание.

В целом заметим, что развитие идей и методов психоистории оказало существенное влияние на мировую историческую науку XX столетия. Явные следы психоистории можно обнаружить и в современных исторических исследованиях. Сегодня для историков очевидны и значимость, и ограниченность возмож­ностей психоанализа для их дисциплины. В целом же расцвет психоистории оказался непродолжительным. Задача синтеза истории и психологии хотя и имеет несомненный смысл, но все еще остается делом будущего. Одна из причин этого - разнообразие конкурирующих подходов: фрейдистский, неофрейдистский, юнгианский и т. д.

С кон­ца 60-х годов в историографии начинается мощное движение за изучение истории масс, простецов. На этом фоне историка интересует уже не личность, например, Гит­лера, а подверженность немецкого народа его политическому стилю руководства стра­ной. Поэтому в последние десятилетия психологизм более ощутимо присутствовал в исторической науке не в качестве психоистории, а в виде такого направления, как ис­тория ментальности.

2.2. История ментальности

История ментальности в последнее время стала одним из наиболее плодотворных и перспективных научных направлений. Жизнь этому понятию дала книга Л. Леви-Брюля «Первобытное мышление», в которой ученый утверждал, что «ментальность - это понятие, альтернативное понятию психики как обобщению лабораторно-эмпирических действий с человеком».

Изучение истории ментальности в науке обычно связывают с так называемой «школой «Анналов» - историографическим направлением, сложившимся еще в 20-30-е годы XX столетия, вокруг одноименного журнала, благодаря стараниям М. Блока и Л. Февра - историков первого поколения анналистов. По мнению одного из представителей этой школы французского историка Р. Мандру, ментальность - это мировидение. Однако это есть наиболее упрощенное понимание названной научной дефиниции. Ле Гоффа выглядит уже посложнее. Он писал, что «ментальность - это безличное содержание мысли». Ж. Дюби выразился еще более образно: «ментальность - это механизмы духа, действующие на разных уровнях определенного культурного ансамбля».

История ментальности, как отмечалось, особенно активно изучается во Франции, главным образом применительно к средневековью (М. Блок, Л. Февр, Ф. Бродель, Э. Ле Руа Ладюри и др.). Изучают ее и у нас, и особенно интенсивно также медиевисты - , , и др. Например, по классическому определению , ментальность - это духовная оснастка людей средневековья.

Представляется более точным, отрешаясь от образных и художественных формулировок, определить ментальность не как сам процесс мышления, а скорее как стиль мышления людей какой-либо эпохи, группы и т. д., выраженный в интуитивных бессознательных образах, архаичных по происхождению. В основе ментальности лежит культурный архетип. Однако, приверженцы этого метода, как прави­ло, стараются избегать жестких формулировок в отношении понятия «ментальность». Некоторые историки, например, Ле Гофф или Жак Ревель, усматривают в такой раз­мытости понятия не только его уязвимость, но и определенное преимущество в силу его методологической пластичности, открывающей для историка новые возможности познания.

В таком контексте, по справедливому выражению М. Вовеля, история ментальности - это изучение опосредований и диалектического отношения между объективными условиями жизни людей и способом, которым они их понимают. История ментальности связана с эмоциональным, инстинктивным и имплицитным областями мышления, которые обычно не находят непосредственного выражения.

Однако не стоит ставить знак равенства между понятиями «ментальность» и «менталитет». Хотя они близки, но все же не тождественны. Суммируя имеющиеся в науке определения, можно сказать, что менталитет - это умонастроения людей, широкий круг их представлений, связанный с традициями, нравами, обычаями, которые находятся ниже уровня идеологии. Менталитет включает в себя представления о человеке, его месте в природе и обществе, его понимание природы. При этом все эти представления не подвергнуты логической систематизации. Они связаны не столько с сознанием, сколько с подсознанием. Менталитет регулирует не мышление, а поведение человека.

В настоящее время существует два направления в изучении истории ментальности, отличия между которыми заключаются в разности исходных принципов. Для первого направления, которое продолжает традицию Блока и Февра, обращение к проблеме ментальности представляет собой метод изучения общественных и цивилизационных структур, исторического процесса в целом. В данном случае изучение ментальностей выступает как метод исторического синтеза. Другое направление сосредоточилось на изучении собственно ментальностей кон­кретной эпохи, конкретного времени. В русле этого направления исследуются пред­ставления людей о жизни и смерти, отношение к браку и т. п. Здесь подход историка во многом смыкается с методами, распространенными в этнологии и социальной психо­логии.

Таким образом, благодаря истории ментальности, в историческую науку входит новый, ранее неизведанный пласт, связанный с умонастроениями людей. Это очень важно для понимания историчности человека, ибо человек каждой эпохи жил и чувствовал соответственно своей эпохе.

Однако, излишняя «ментальная эйфория» в исторической науке все же неуместна. Гораздо разумнее было бы прислушаться к мнению тех ученых, которые, наряду с дос­тоинствами и преимуществами метода ментального изучения истории, отмечают и его ограниченность.

Неслучайно, что новые перспективные направления исследований в настоящее время разрабатываются уже не столько в русле истории ментальности, сколько в русле исторической антропологии, которая, сохранив главный фокус иссле­дования - человека, все-таки позволяет историку более свободно обращаться с истори­ческим материалом, провоцируя новые вопросы и ответы на них.

2.3. Историческая антропология.

Сфера интересов исторической антропологии - новая территория, сравнительно не­давно аннексированная исторической наукой. Историческая антропология как само­стоятельное направление складывалась в борьбе с концепцией структурной истории, которая ставила своей целью разъяснение социальной действительности методом ре­конструкции объективных процессов и структур.

По мере того, как структурная исто­рия приближалась к своему идеалу, она становилась историей без человека. В проти­воположность ей, в центр интересов исторической антропологии помещен конкретный исторический человек с его опытом и образом поведения, обусловленными культурой. По мнению ряда историков, антропологический анализ как раз и может объяснить связь между объективной структурой и субъективной практикой.

Реконструкция истории как истории человеческой деятельности с неизбежностью требует ориентации на изучение не отдельного человека, а его связей с социальными, политическими и культурными процессами в обществе. На передний план исследова­ния выдвигается человек в его единстве с окружающим миром, что потребовало не только новых теоретических подходов к изучению человеческого фактора в истории, но и, соответственно, новых методов исследования.

Историческая антропология уже не может довольствоваться классическим разделе­нием истории на политическую, экономическую или культурную. Она намерена пре­вратиться, по замыслу ее создателей, в точку синтеза различных аспектов истории и в силу этого не просто описать отдельные события человеческой истории, но и объяс­нить их логику. Отсюда интерес к жизни «маленьких людей» и к истории повседневно­сти, изучающей микроисторические процессы, а также внимание к тем документам, которые раньше казались малозначительными.

Оформление исторической антропологии происходит на фоне многообразных меж­дисциплинарных контактов, характеризующих современную систему наук в целом. Здесь можно выделить три взаимосвязанные между собой тенденции. В первую оче­редь, это сближение теоретико-методологических арсеналов истории и социологии как «систематической» науки, т. е. теории общества в целом.

Характерная для 60-70-х го­дов ориентация на сближение этих дисциплин направлялась на поиски «номотетически ориентированной исторической науки» и «идиографически исполненной социологии». В этих условиях исторической антропологии отводилась посредническая роль между «понимающими» и «объясняющими» науками, между описанием и обобщением, меж­ду индивидуализацией и генерализацией.

Во-вторых, историческая антропология отразила в себе тенденцию к интеграции частных наук, изучающих человека, культуру и общество (биология, науки о жизни и поведении, экономика, политология и т. д.). Таким образом, речь идет об историзации и социологизации антропологии и об антропологизации истории и других обществен­ных наук.

И, наконец, историческая антропология отразила в себе тенденции, характерные для наук о человеке. Это - уже упомянутая тенденция ее социологизации, а, кроме того, стремление к использованию методов квантификации, как пути приближения наук о человеке к «строгим» наукам о природе и обществе. В то же время историческая антропология не должна быть результатом простого смешения различных дисциплин. Ее исследовательская перспектива - это изучение центрального вопроса человековедения и обществоведения - вопроса о взаимозависи­мости человека и обстоятельств, в которых он действует.

На протяжении 60-70-х годов в полемике об исторической антропологии преоблада­ли общетеоретические постановки вопросов. В ходе нее были представлены различные позиции по вопросу об определении исторической антропологии, ее содержания и методов.

Основные положения наиболее гибкой и открытой ее характеристики можно свести к следующему: главное отличие исторической антропологии от других истори­ческих дисциплин, изучающих человека (таких, как историческая демография и т. п.), видится в ее более общем по сравнению с ними характере. Если они понимаются, как описательные, то историческая антропология должна брать на себя задачи объяснения антропологических аспектов истории. По словам немецкого ученого О. Кёлера, она трактует «маленького» человека, как «фактор, формирующий историю», поскольку именно многообразие форм овладения людьми окружающим их миром определяет многообразие форм общества.

Следовательно, историческая антропология ставится ее представителями не в один ряд с другими науками о человеке, культуре и обществе, а над ними. Они не приравни­вают историческую антропологию ни к этнологии, ни к истории поведения или к исто­рии духа. Именно эти науки в своей совокупности пролагают путь к исторической ан­тропологии, создают тот багаж знаний о человеке и обществе, который она намерена перерабатывать.

Поэтому историческая антропология мыслится, как попытка поднять­ся на новую ступень исторического познания, где изучение различных процессов и со­бытий в истории неотделимо от анализа их движущих сил, где политические, социаль­ные и культурные структуры рассматриваются как объективации человеческих мыслей и поступков.

Целью познания исторической антропологии, таким образом, провозглашается изу­чение исторически обусловленного и изменяющегося человеческого поведения в его индивидуальных и коллективных формах, которое должно анализироваться сквозь призму взаимоотношений индивида и общества.

В результате, историческая антропо­логия, выдвигающая на первый план проблемы механизма развития культуры, пытает­ся ответить на вопрос о том, каким образом культура передается во времени (от поко­ления к поколению), как осуществляется процесс взаимодействия культур, каково со­держание этого взаимодействия и куда направлен его вектор.

2.4. Клиометрия

Направление исследований, связанное с применением количественных и формальных методов, или, как его иногда называют, клиометрия, зарождается на Западе и в СССР в 50-е - начале 60-х годов XX века. Причины этого были связаны, в частности, с огромной ролью, которую играла математизация смежных общественных и гуманитарных дисциплин - социологии, лингвистики, психологии, а также с использованием компьютера. Крупнейшими представителями данного направления в историографии являются историки Дж. Холл, Т. Парсонс, и др. Можно считать, что клиометрия к настоящему времени прошла три этапа в своем развитии.

1) конец 50-х - середина 60-х гг.;

2) 2-я половина 60-х - середина 70-х гг.;

3) 2-я половина 70-х - до нашего времени.

Сам факт распространения количественных методов свидетельствовал о внимании не только к событийной истории, прежде всего к политической, что было характерно для исторической науки конца XIX-начала XX вв., но и о внимании к историческим ситуациям, явлениям, отношениям и процессам. Иначе говоря, акцентировался обществоведческий аспект исторической науки.

Первый этап характеризовался односторонней разработкой проблем количественной истории, вне ее связи с изучением индивидуальных факторов и личностных проявлений. Характерно, что применению количественных методов в истории не предшествовал детальный и глубокий методологический анализ, т. е. анализ их возможностей, границ и познавательного значения. Считалось, что более адекватная репрезентация может быть достигнута в результате приведения таблиц, баз и банков данных и т. д. Клиометрия противопоставлялась традиционной истории, связанной с использованием качественных методов и нарратива.

Второй период развития количественной истории был отмечен всплеском интереса к теоретическим проблемам. Особое место заняли сравнительные исследования. Большое значение придавалось анализу степени репрезентативности изучаемых совокупностей. Исторические теории, по мнению американского историка У. Эйделота, служили объяснению «сходных признаков и отношений, ранее не объясненных». Историки, широко использующие количественные методы, зачастую подчеркивают недостаточность исторического нарратива.

Третий период характеризуется дальнейшей разработкой теоретических, гносеологических и методологических предпосылок, составляющих основу развития клиометрии. В этот период в центре внимания находятся такие проблемы, как соотношение исторического и физического времени, взаимосвязь сознательной деятельности людей и социальных процессов и отношений, т. е. исторических ситуаций. Иначе говоря, возникают и реализуются идеи цельного комплексного подхода к историческому знанию.

Безусловно, клиометрия, означавшая стремление создать новую науку, основанную на применении математических методов и электронно-вычислительной техники, принесла ряд позитивных результатов. Это та сфера, в которой нет идеологических и национальных различий. Благодаря клиометрии в научный оборот были введены новые исторические источники, уточнены некоторые понятия, стало возможным решение некоторых задач (установление авторства тех, или иных сочинений и т. д.)

Вместе с тем, американский опыт показывает, что попытки опираться только на количественные методы не могут привести к существенно новым позитивным результатам. Например, так случилось с американскими историками Р. Фогелем и С. Энгерманом, которые в своей монографии «Время на кресте» доказывали, что плантационное рабство в США не препятствовало развитию экономики страны, что едва ли можно считать взвешенным и обоснованным выводом.

Опасность математизированной истории заключается и в том, что таким образом теряется человек, для него в истории не остается места. Нет места и нормальному литературному языку. К тому же клиометрия привела к превращению исторической науки в удел избранных, которая становится непонятной не только для непосвященных, но и для тех историков, которые не владеют математическими знаниями.

Подводя итоги, следует заметить, что исторические субдисциплины, безусловно, имеют право на существование. Но когда они понимаются, как основа основ исторического исследования, то начинают сказываться их отрицательные стороны. История становится слишком математизированной или психологизированной, что отражается на качестве научных изысканий.

Динамизм, который характеризует развитие современной исторической мысли, ведет к тому, что ни одна из существующих попыток объяснения истории с позиций клиометрии или, например, психоистории не утверждается в качестве господствующей. Неслучайно, американский историк Стоун, анализируя искания западной теоретической мысли в области истории, подвергает их решительной критике и выдвигает лозунг «возвращения к нарративу».

III. СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ МЕТОДОЛОГИИ ИСТОРИИ

§1. Понятие методологии истории и ее терминологический аппарат

Слово «метод», как известно, по-гречески означает «путь». Анализ путей постижения исторической истины занимает важное место в нашей науке. И чем более зрелой она является, тем более значительное место в ней занимает методологическая проблематика. Говоря о методологии истории, мы имеем в виду не оторванную от конкретной, живой истории историософию, а глубокие размышления о специальных средствах и приемах познания исторического прошлого.

Отказ в отечественной историографии от догматической и консервативной марксистско-ленинской ориентации исторической науки, начавшийся с середины 80-х годов, показал необходимость поиска особой исторической теории, которая была бы опосредующим, связующим звеном между общей социологической теорией и реальной исторической действительностью. Задача методологии истории - обосновать такую теорию и ее понятийный аппарат.

Весьма распространенным представлением в научной литературе является отождествление методологии истории с методами изучения истории. Но это будет не полное определение, т. к. изучаются не только методы. Не может быть неких нейтральных методов по отношению к предмету, который они изучают. Более верным и полным будет определить ее следующим образом: Методология истории - это наука о природе, т. е. принципах, категориях и методах исторического познания. Необходимо также учитывать, что методология истории - это дисциплина мировоззренческая, т. к. она имеет дело с понятиями, которые носят по сути своей мировоззренческий характер, т. е. с основными понятиями исторической науки.

Принципы исторического познания - это исходные положения науки, определяющие, принятые в ней, коренные подходы к явлениям (например, принцип партийности, принцип историзма).

Категории исторического познания - это понятия, отражающие наиболее общие связи реального мира (например, историческая закономерность, причинность, необходимость).

Методы исторического познания - пути и способы достижения научного результата (например, компаративный, структурный).

Все эти понятия не являются чем-то раз и навсегда данным. Они развиваются и совершенствуются с развитием науки и общества. Методология истории - это та сфера, в которой лежит связь истории с другими науками, особенно с философией, т. к. основные понятия истории в силу своего всеобщего характера носят философский смысл.

Однако очень часто историкам свойственно недостаточно внимательное и уважительное отношение к методологическим проблемам исторического познания. Работая над научной проблемой, ученый зачастую приходит к выводу не известным ему самому путем, а потом уже задним числом придумывает метод, которым он, якобы, пользовался.

Пренебрежение сквозит, например, в словах видного советского историка : «Заниматься методологией, - говорил он, - то же, что доить козла». Сказано, безусловно, остро и ядовито, но несправедливо, ибо все крупные недостатки исторической науки лежат на совести именно методологии истории.

Историк - дитя своего времени, и его труд не может не нести на себе отпечатка эпохи. Понимание прошлого, в конечном счете, определяется исторической ситуацией, в которой историк творит. Меняется перспектива, смещается точка отсчета, и история приобретает иной облик, получает новую оценку. Это переосмысление в той или иной степени затрагивает весь исторический процесс, но особенно важно то, что изменяется методология исторического познания, а, следовательно, обновляется идейно-теоретический арсенал исторической науки. Новые методологические ориентиры смещают самые интересы историков, ставят ученых перед новыми проблемами, меняют ракурс рассмотрения старых проблем.

Поэтому при изучении методологии истории важно понять, что исследования без методологии не бывает. Методология определенным образом проявляется на всех этапах исследования - от постановки проблемы до верификации результата исследования.

Один из наиболее простых и очевидных способов реализации неявного теоретического знания в конкретном историческом исследовании - это использование того или иного понятийного аппарата. Поэтому ведущая задача методологии истории заключается в изучении основных понятий исторической науки, ибо степень зрелости науки заключается в степени зрелости ее понятийного аппарата.

§2. Историческое объяснение как метод научного познания

В обыденной жизни мы, как известно, очень часто употребляем слово «объяснение». Так, мы объясняем другим, а порой и самим себе, почему мы поступили именно так, а не иначе в той или другой ситуации. Та­кого рода объяснения, как правило, заключаются в вы­яснении причины, мотива наших поступков.

Бывает и так, что за объяснение выдается простое описание. Например, в ответ на вопрос «как пройти к тому или ино­му месту» - в качестве объяснения мы получаем про­стое описание маршрута. Историк часто пользуется обыденным языком, при­бегает к описанию исторической реальности - источников, событий, исторических персонажей. В ходе этого описания он нередко прибегает и к такого рода объяснениям, которыми мы пользуемся в повседневной жизни.

В этом случае видно, как историческое описание тесно переплетается с собственно объяснением, как в нем уже просматриваются причинно-следственные связи и зависимости, закономерности про­исходивших событий, процессов.

Несмотря на ряд трудностей, связанных со специфи­кой познания истории, в исторических исследованиях вычленяется научное историческое объяснение. Объективной основой объяснения вообще и в исторической науке в частности является реальная связь и обуслов­ленность явлений материального мира, их подчиненность определенным закономерностям. Обращаясь к историче­ским фактам, исследователь описывает, оценивает и объясняет их в ходе исторической реконструкции, опираясь на результаты наук, изучающих общественно-исто­рические закономерности. Выявление причинной зависимости событий ведет к раскрытию их сущности.

Следовательно, объяснение - это раскрытие сущности изучаемого объекта, осуществ­ляющееся посредством постижения закона, которому подчиняется данный объект, либо путем установления связей и отношений, определяющих его существенный черты.

Из такого широкого определения понятия «научное объяснение» явствует, что объяснение в качестве своей непременной составляющей предполагает описание объ­екта одновременно с анализом его в контексте его связей, отношений и зависимостей. Наиболее развитая фор­ма научного объяснения - объяснение на основе тео­ретических законов, связанное с осмыслением объясняе­мого объекта в системе теоретического знания.

Современные западные ученые стремятся противопоставить историческое объяснение естественнонаучному. В рамках этого противопоставления сторонники так называемой концепции «сочувствующего понимания» утверждают, что для объ­яснения поступков людей, с чем в первую очередь и имеют дело науки об обществе, требуется некоторый другой вид объяснения, нежели в естественных науках. Выразителем этой концепции является, в частности, ка­надский философ У. Дрей.

Согласно Дрею собственно историческими являются так называемые рациональные объяснения, когда тот или иной поступок обосновывается указанием его мотивов, а единственно возможным методом в историческом исследовании объявляется метод «сопереживания», «со­чувствующего понимания». К мотивам Дрей относит це­ли, жизненный опыт, систему убеждений личности. Дрей усмат­ривает причинную связь явлений лишь в неорганической природе, в сфере же человеческих отношений действия людей обусловлены, по его мнению, разумом и свобод­ным решением личности. Любое независимое или свободное решение лично­сти обусловлено, тем не менее, объективной логикой раз­вития всей предшествующей жизни общества, его тра­дициями, обычаями, юридическими, нравственными и культурными нормами. Во всем этом закреплены основ­ные формы деятельности человеческого общества. Мы, одна­ко, не можем утверждать, что из этого следует полная тождественность объяснений в истории и естествозна­нии.

Прежде всего, попытаемся выяснить ту роль, кото­рую играют в исторических объяснениях субъективные факторы, поскольку они неявно присутствуют в предпо­сылках любого объяснения исторического события, про­цесса, что вытекает из самого понимания предмета истории: «История» не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для до­стижения своих целей. История - не что иное, как дея­тельность преследующего свои цели человека».

Начнем с того, что историк, какую бы эпоху, период, страну он ни исследовал, все равно обращается к тем мотивам и целям, которые определяли поступки людей. Объяснение, в предпосылках которого имеется ука­зание на мотивы и цели, определяющие действия людей, называется мотивировочно-целевым, или телеологиче­ским, т. е. целенаправленным, отвечающим на вопрос, для чего, ради какой цели совершен тот или иной по­ступок, предпринято то или иное действие.

Выделим основные виды телеологического объясне­ния в исторических исследованиях: мотивационное, ин­терпретационное и ситуационное, различающиеся по характеру основания, базиса объяснения.

Основание мотивационного объяснения указывает на социально-психологические условия рассматриваемой эпохи, индивидуальные особенности действующей исто­рической личности.

Основание интерпретационного объ­яснения включает свидетельство письменного источни­ка, зафиксировавшего определенное объяснение мотивов и целей, данное его участником или свидетелем.

Основание ситуационного объяснения указывает на намере­ния, побуждения и действия тех социальных классов, групп или слоев, которые предопределили мотивы и це­ли действий конкретного исторического персонажа. До­бавим, что в практике исторического исследования все основные виды телеологического объяснения - мотивационное, интерпретационное и ситуационное - тесно взаимосвязаны, и можно говорить лишь об условном их выделении.

Отметим также, что телеологическое объяснение яв­ляется разновидностью структурно-функционального. Структурно-функциональное объяснение состоит в выяв­лении структуры и функции того или иного историче­ского события, явления, Понятия структуры и функции неразрывно связаны. Говоря о функции, стремятся вы­делить те основные элементы, которые ее осуществляют; говоря же об элементах системы, стремятся выявить их функциональные характеристики.

К такого рода объяс­нениям историк прибегает, стремясь выявить сущность, скажем, системы государственного управления той или иной страны или, например, «опричнины», введенной Иваном Грозным, как системы с ее элементами - оприч­ной боярской думой, приказами, опричным войском и т. д.

Однако в зависимости от задач исследования ос­новное внимание сосредоточивается на том или ином аспекте. Иногда в исторических исследованиях различа­ют два самостоятельных способа объяснения: структурный и функциональный.

Раскрытие внутренних, генетических причин, обусловивших возникновение исторических событий, особенно важно для исторического иссле­дования. Причинное объяснение принимает в этом слу­чае форму генетического. Задача генетических объяснений состоит в том, чтобы установить последователь­ность главных событий, посредством которых некая ранняя система трансформировалась в более позднюю.

Генетические объяснения даются историком в основ­ном при анализе естественноисторических явлений и процессов, вопросов о происхождении, строении (или структуре) и функциях (или основном значении, основной роли), этих явлений и процессов в ходе общественного развития.

Генетический тип объяснения в исторических иссле­дованиях носит в основном теоретический характер, в его основе лежат общие теоретические принципы, однако и эмпирически-индуктивные приемы анализа сохраняют здесь свое значение. Исследователь мысленно строит теоретическую схему объяснения, затем наполняет ее конкретным эмпирическим содержанием, и первое не должно противоречить второму.

Кроме перечисленных, в исторических исследованиях встречаются также модельное объяснение (объяснение по аналогии) и объяснение посредством системы зако­нов.

Модельное историческое объяснение заключается в выявлении причинно-следственных связей исторического события, явления и т. п. путем построения аналогии.

Объяснение через систему законов состоит в «подведении» того или иного исторического события, процес­са под систему законов, изучаемых различными наука­ми, которые влияют на ход общественного развития и в своей совокупности объясняют их возникновение.

Научные объяснения являются теоретическими по­строениями, необходимыми для выявления основных элементов этого познавательного приема. В историче­ских же исследованиях мы чаще всего сталкиваемся с таким объяснением, в котором теоретические предпосыл­ки, исторические тенденции в явном, а чаще в неявном виде используются в процессе рассуждения.

При напи­сании истории они нередко опускаются как достаточно очевидные. Направленность изложения как бы «теряет­ся» во множестве частных деталей, конкретных случаев, событий, явлений, которые в своей совокупности харак­теризуют тот или иной период исторического развития общества. Основания, на которых строится историческое объяснение, не формулируются в виде строгих положе­ний (как, например, в математике или физике), а изла­гаются обыденным или, скорее, литературным языком. И получается так, что порой историческое исследование воспринимается как роман.

Объяснение в исторических исследованиях таких событий, как народные движения, гражданские войны, т. е. в предпосылках которых имеются факторы недовольства народных масс существующим положением и их стремление изменить его, строится обычно следующим образом: объяснение начинается с указания стремлений, чая­ний, желаний различных классов или социальных групп. Субъективный же фактор в этом случае проявля­ется как совокупность индивидуальных стремлений, це­лей, мотивов, является выражением воли большинства, обусловленной влиянием идеологии или умонастроений того времени.