Курсовая работа, на тему «Правовое регулирование семейных отношений» (стр. 3 )

Церковь вообще отрицательно относилась к пострижению от живых жен и мужей, всегда усматривая в таких поступках принуждение187. Несмотря на это, пострижение от живых жен и мужей, а также по мотивам болезни продолжалось. Самая ранняя из дошедших разводных, датируемая 1675 годом, написана от имени посадской жены Мелании Антоновой, по случаю ее пострижения в связи с болезнью: «...для своей немощи искорбости...»188. В другой разводной второй половины XVII в. мотивом ухода в монастырь также являлась болезнь жены. Жена объясняла уход в монастырь: «...чтоб ему мужу моему поволна на иной жены законным браком оженитися...»189. Документы такого рода всегда подписывались священником, и он знал о противозаконности подобного ухода.

Нельзя не отметить, что постановление церковного собора о запрете постригать от живых жен и мужей носило несколько идеальный характер и не отражало действительного положения вещей, к тому же в большей
степени, на мой взгляд, пыталось предостеречь священнослужителей от нарушения принципа добровольности при пострижениях или хотя бы ограничить беззаконные действия служителей церкви на местах. Безусловно, это было проблемой для церкви: с одной стороны, она поощряла монашество, как признак особой приближенности к Богу, с другой — охраняла идею святости брачных уз. Каковы были реальные результаты политики церкви, сказать трудно, но постриги по болезни и при живых мужьях и женах продолжались190. Также трудно усматривать умысел в действиях мужей, чьи жены постриглись в монашество. По мнению , принуждение в монашество и побои жены были распространенными чертами русской жизни191. объяснял причину ухода в монастырь тем, что супруги надоедали друг другу и посредством иночества избавлялись от супружества192. Не могу при этом не сказать, что объяснение А. Олеария весьма своеобразно. К этому добавлю, что супруги должны были стремиться избавиться не только от надоевшего брака, но и от супружества вообще, поскольку церковь запрещала оставшемуся в миру вступать в новый брак193.

В XVIII столетии уход в монашество при живых женах и мужьях по-прежнему рассматривался как посягательство на святость брачных уз. К уже существовавшим условиям для пострижения были добавлены новые: постригали только по достижении пятидесяти - шестидесяти лет и в случае, если дети от брака являлись совершеннолетними и не нуждались в заботе родителей или одного из них194. Кроме того, разрешение на пострижение в монашество давал только Синод195. Петр I и сменившие его на престоле государи неодобрительно относились к уходу в монастырь, особенно молодых людей. В XVIII в. произошло резкое сокращение числа монастырей. В Прибавлениях к Духовному регламенту читаем: «Не принимать мужа жену имущаго. Обычай есть муж с женой взаимное согласие творят, чтобы муж в монахи постригся, а жена бы свободна была пойти за инаго. Сей развод слову Божию противный»196. По-прежнему наиболее частой причиной для ухода в монастырь являлась болезнь. Зная это обстоятельство, Синод решил ограничить права священнослужителей на местах: «..разлучающихся мужа или жену от брачного союза за болезнями отнюдь без синодскаго рассуждения не разводить и не постригать, токмо исследовав о том обстоятельно и опасно, и освидетельствовав болезни докторами присылать доношения с письменным свидетельством в Синод и ожидать синодальной резолюции»197. Как же в реальности осуществлялось пострижение?

("4") В 1726 году Синод разбирал дело о пострижении Агафьи Висленевой198. Муж, прожив с ней двадцать семь лет, пригласил монаху и заставил жену постричься, предварительно вынудив ее написать документ о том, что она отдает ему свое приданое имение. Агафья пожаловалась на мужа в Синод, и постриг был аннулирован. В 1731 году Синод разбирал жалобу жены курского помещика Марфы Клементьевой, насильно постриженной в монахини199. Муж явно хотел жениться на другой, поэтому сначала угрожал ее убить, а потом насильно постриг и выгнал из дома: пострижение было незаконным и монастырь ей определен не был. Интересно посмотреть, как это происходило, если супруги действовали в рамках закона. В 1728 году Василий Ершов просил разрешить ему постричься в монашество200. Синод взял у его жены письменное подтверждение, что она не собирается замуж и отпускает мужа, поскольку он хочет быть монахом. После этого Синод разрешил Ершову постричься в монашество. Для ухода в монастырь обоих супругов в престарелых летах также требовалось согласие Синода201. Супруги обычно ссылались на болезнь. и почтенный возраст.
Уход в монастырь являлся формой ликвидации брака, однако требующей соблюдения многих формальностей: оставшийся в миру супруг не мог жениться или должен был получить на это особое разрешение Синода (который, в свою очередь, был непредсказуем в решениях); оставался без вдовьего обеспечения, так как принявший монашество забирал с собою недвижимость. Этим отличалось русское право от канонических указаний, предписывавших наделять супруга частью из собственности уходящего. Может быть, поэтому русские историки права полагали, что уход в монастырь являлся одним из поводов к разводу, ведь оставшийся в миру супруг часто вступал в повое супружество. Мы должны понять, что, приняв монашество, легче всего было прекратить брак, почему многие подданные и принуждали жен к пострижению.

2. Развод.

Христианское учение относило брачный союз к святым и вечным понятиям. Заключение брака не считалось обязательным для христиан, но если брак заключен, то существует не только для удовлетворения личных пристрастий, но и несет в себе идею нравственного обязательства человека. Бремя и горести супружества не являются основанием для расторжения брачных уз. Христианская идея в том, что трудности супружеской жизни не уменьшают ценность союза, но прибавляют ему дополнительный смысл.

В Новом завете единственным основанием для развода признавалось прелюбодеяние. По Матфею, пришли к Христу фарисеи и спросили: «...по всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою своею?»
(Мф. 19, 3) - па что получили ответ: «...кто разведется с женою сиею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует» (Мф. 19, 9)202. Даже на учеников Христа такой ответ произвел сильное впечатление: «...если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться» (Мф. 19, 10). Это заключение учеников Христа, на мой взгляд, явилось духовным оправданием для византийского законодательства, которое с самых ранних времен допускало развод по многим причинам. Отступления от христианского учения были вынужденными: реальность не соответствует идеальной форме супружества.

Итак, Кормчая книга являлась сборником законов, предусматривающих развод по многим основаниям. Отклонения от христианского учения коснулись и вопроса о положении жены в браке: так, по византийскому законодательству, преимуществом при разводе пользовались мужчины, что совсем не вытекало из христианских постулатов. Противоречивость Кормчей книги заключалась в том, что в постановлениях вселенских соборов соблюдалось равенство супругов в праве просить о разводе по причине прелюбодеяния203, а в Правилах Василия Великого неравенство жен подчеркивалось: «...но соблудивший не отлучается от сожительства с женою своею, и жена должна Припяти мужа своего... но муж оскверненную жену изгоняет из своего дома. Причину сему дати не легко, но тако принято в обычаи»204. Канонизация и правил Василия Великого, и постановлений вселенских соборов порождала двусмысленность.

Русское право признавало прелюбодеяние законным поводом к разводу205. Ход разбирательств конкретных бракоразводных дел демонстрировал отношение церковного суда к разводу как таковому: русская церковь строже, чем каноническое право, смотрела на развод по причине прелюбодеяния, почему затягивала слушание дел и не торопилась выносить решения даже в доказанных случаях. Если рассматривать бракоразводную практику в целом, то следует отметить, что инициаторами разводов по прелюбодеянию были оба супруга; я не обнаружила дискриминации женщин, заложенной в правиле Василия Великого. Но все же большинство прошений о разводе по прелюбодеянию (имеется в виду из числа сохранившихся в архивах) подавалось мужьями206. Возникает сомнение в справедливости обвинений, предъявляемых женам. Просьбы мужей о позволении немедленно вступить в новый брак в текстах прошений заставляют думать, что развод с первой женой, обвиненной супругом в прелюбодеянии, нужен был для заключения нового брака207. Прошения о разводе подавали и жены - им удавалось добиться развода, хотя нередко прошения жен не удовлетворялись208.

Видом прелюбодеяния было вступление в брак с обрученной с другим: «Жену, иному обрученную, берящий в брачное сожитие, при жизни еще обрученника, да подлежит вине прелюбодеяния»209. В России до начала XVIII в. обручение приравнивалось к венчанию, но в указах или грамотах патриархов я не обнаружила каких-либо упоминаний о применении этого канона. В XVIII в. обручение было отменено и норма Кормчей книги перестала действовать.

Согласно Кормчей книге, муж мог развестись с женой, если она, зная о готовящемся покушении на царя или о чем-либо могущем повредить интересам государства, не поставила в известность мужа: «Аще на царство совещевающих неких уведавши жена и своему мужу не повит»210. (В данном случае царство имело широкий смысл.) Соучастие в государственном преступлении влекло за собой уголовное наказание. Если оно выражалось в ссылке, то по русскому праву муж не должен был следовать за женой (возможно, эта норма права возникла под влиянием Кормчей книги), а если наказание выражалось в смертной казни, то развод не требовался, так как брак прекращался смертью. Не исключено, что жена не несла наказания за знание о готовящемся преступлении. Эта норма, на мой взгляд, не имела применения, потому что при доказательстве ее вины мужу пришлось бы приводить такие факты, которые скорее всего повлекли бы за собой уголовную ответственность жены. Сходное право развестись с мужем было у жены: «Аще на царство совещепает что, или сам муж, или некия сведы и не тавит цревп...»211 (т. е. не сообщит государю). В России жена не получала свободы от брачных уз, ибо, когда ссылали мужа, разделяла его участь и даже могла быть приговорена вместе с мужем к смертной казни212.

Еще одним поводом к разводу, как для мужа, так и для жены, было покушение или знание о покушении на жизнь другого: «Аще коим любо образом, или зелием, или иним чем жена на живот мужа своего совершает,
или инех сие творящих сведущи, мужу своему не явит»213. Данный повод к разводу был повторен в русском праве: «...а буде... явится вина, яко умышление на живот... то таковаго разводить...»214. Покушение трудно было доказать при замкнутости семейных отношений, поэтому маловероятно, чтобы данное основание к разводу имело силу.

Другие три повода к разводу, записанные в Кормчей книге, можно объединить: «...аще со внешними мужи пьет в корчемнице илн. инде где или моется с ними в бане»; «аще не хотящему мужеви ея, вне дому своему
нощь прилежит такму аще прилучится ей у родителей своих»; «аще выйдет на игрища, не хотящему мужу ея...»215.

Отсутствие общественной жизни в России XVI—XVII вв. не вызывает сомнений; женщины редко где-либо появлялись, хотя ходили в церковь, стояли там в специально отведенном для них месте. А. Олеарий в своих воспоминаниях писал: «Из подозрительности их редко выпускают из дому, редко также разрешают ходить в церковь; впрочем среди простонародья все это соблюдают не очень точно»216. Корб считал 1 марта 1699 года историческим днем, так как это был первый пир с участием женщин, «которых не допускали доселе... на общественныя собрания и веселые пиршества...»217. При некоторой преувеличенности данной точки зрения я все же могу утверждать, что в корчемницу женщина, пожалуй, не пошла бы, да еще с посторонними людьми. В XVIII в. жизнь женщины приобрела более открытый характер, но не настолько, чтобы она пошла в корчму. Что касается игрищ, то в XVI и даже первой половине XVII вв. они были распространены и посещение их не могло породить развод218. Неблагожелательная оценка игрищ церковью понизила их значимость среди привилегированных классов; у крестьян игрища по-прежнему сохранялись, как одна из любимых форм увеселений, не вызывая осуждения, тем более развода.

Согласно Кормчей книге, если муж обвинял жену в прелюбодеянии, а потом не мог доказать ее вину, то жена имела право потребовать развод219. Указанная норма, на мой взгляд, в России не применялась, поскольку в бракоразводном процессе можно было доказать прелюбодеяние мужа и не получить развод. Что же говорить о том, когда обвинения оказались бы напрасными: церковный суд без всякого сомнения с радостью призвал бы супругов жить в мире и согласии.

Важной причиной для развода была неспособность одного из супругов к брачному сожитию. Кормчая книга устанавливала трехгодичный срок, после истечения коего ставился вопрос о расторжении брака220. В архивах я обнаружила лишь несколько дел такого рода, из которых только одно привело к расторжению брака221.

Поводом к разводу по Кормчей книге являлось безвестное отсутствие супруга в течение пяти лет: «Жена мужа, отлучившегося и находящегося в неизвестности, прежде удостоверения о смерти его, иному сожительствующая, прелюбодействует. Равно и жены воинов во время безвестности мужей вступающий в брак тому же подлежат рассуждению. Но здесь можно иметь некое снисхождение к такому поступку, ради большого вероятия о смерти мужа...»222. Безвестное отсутствие, как повод для развода, имело особенности. Во-первых, оно должно было быть действительно безвестным, а не длительным: если муж (чаще муж) отсутствовал годами, но было известно о его местонахождении, то просить развод запрещалось. Безвестное отсутствие может выглядеть не как повод к разводу, а как вид прекращения брака смертью. Однако это не так, потому что жена при подобных обстоятельствах никогда не подавала прошения о назначении ей вдовьего прожитка, ибо обладала всеми привилегиями законной жены, но всегда обращалась к архиепископу с просьбой расторгнуть брак и дать разрешение на новый. Архиепископ, в свою очередь, проводил расследование, в ходе которого устанавливал длительность безвестного отсутствия, характер взаимоотношений супругов, для чего проводил допросы свидетелей - родственников, соседей, прихожан. После всех этих процедур он разрешал новый брак, т. е. санкционировал расторжение прежнего супружества. После расторжения брака супруг в любой момент мог вернуться и потребовать жену назад. Таким образом, это был своеобразный повод для развода, так как развод иногда длился лишь определенное время223. В 1741 году в Синод обратилась жена военного писаря Евфимия Кривцова с просьбой разрешить ей новый брак, поскольку муж не вернулся из похода с 1732 года224. Важно подчеркнуть, что Евфимия Кривцова не просила дать ей вдовий прожиток, а только разрешение на новый брак, что Синод ей позволил. В данном случае Синод не учитывал свое разъяснение 1737 года Черниговскому архиепископу Илариону, в тексте которого читаем: «Женам, мужья коих находятся в безвестной отлучке, можно дозволить вступить в новый брак только тогда, когда будет установлен факт смерти перваго мужа»225. Итак, нередкими были случаи, когда факт смерти не устанавливался документально, т. е. когда не присылалось свидетельство о смерти, а Синод, несмотря на свое же разъяснение, рассматривал прошения о безвестном отсутствии мужей или жен и давал разрешение на новый брак. Например, Синод разбирал прошение плотника Ивана Евлампиева о побеге его жены, в котором тот писал, что жена отсутствует уже семь лет226. Архиепископ Рафаил, расследуя, не являлся ли побег жены вынужденным, установил по свидетельским показаниям, что вражды между супругами не было (правда, это было мнение свидетелей), после чего Синод, но не архиепископ Рафаил, который не взял на себя ответственность, дал позволение на новый брак. Следовательно, обязательным условием было проведение расследования227. полагал, что можно отнести к самостоятельной причине расторжения брака взятие в плен супруга, от коего в течение пяти лет не было известий228. Его точка зрения основана на канонах Кормчей книги, где записан данный повод к разводу229. Однако, на мой взгляд, это не является самостоятельной причиной для развода, поскольку относится к виду безвестного отсутствия из-за пленения.

В XVIII в. был установлен новый повод к разводу - вечная ссылка одного из супругов: «...которые сосланы в вечную каторжную работу тех женам, которые захотят идти за мужем или постричься или в своих приданных деревнях жить, и в том дать им свободу понеже мужья отлучены вечно, подобно якобы умре»230. До издания сего указа ни Кормчая книга, ни русское законодательство не предусматривали развод по этому основанию, напротив, брак продолжался и жена либо следовала за мужем в место его нового пребывания, либо оставалась дома, но сохраняла брак с ним231. Муж не обязан был следовать с женой в ссылку: «...мужей в ссылку не ссылают»232, - но и не получал развода. Новый указ вторгся в компетенцию церкви, ибо только она могла создавать поводы к разводу. Замечу в связи с этим, что русская церковь не допускала увеличения числа поводов к разводу, считая себя связанной с постановлениями вселенских и поместных соборов Константинопольской церкви. Введенный светским законодательством повод к разводу был признан Синодом, который без всякой волокиты рассматривал дела подобного рода233. Учитывая бесспорность таких дел и упрощенность процедуры, Синод в 1767 году передал епархиальным архиереям право решать эти вопросы, «не представляя... Синоду, но только за известие о том, чьей именно жене и за кого к выходу в замужество дозволение дано будет, немедленно... рапортовать»234. Указ Петра I о новом основании для расторжения брака был издан в 1720 году, а в 1753 году Елизавета Петровна приравняла вечную ссылку к одному из видов прекращения брака, при котором жена получала право на указную (вдовью) часть: «...токмо женам и детям осужденных в вечную работу или в ссылку и заточение... давать свободу, кто из них похочет жить в своих приданых деревнях; буде же из таковых жен пожелает которая идти замуж, таковым с позволения Синода давать свободу, а для пропитания их и детей их давать из недвижимаго и движимаго мужей их имения указную часть»235. По сути дела, этот указ видоизменил значение вечной ссылки: будучи сначала поводом к расторжению брака, она превратилась в вид прекращения брака в связи со смертью супруга. Обе трактовки понятия «вечная ссылка» противоречили каноническому праву и христианской идее о единстве семьи, которая предполагала общую участь супругов в перенесении всех тягот жизни236. Кроме того, обе трактовки не учитывали того обстоятельства, что вечная ссылка могла быть заменена другим видом наказания в связи с радостными событиями в жизни государя и всей России.

Перечень оснований для развода, предусмотренный Кормчей книгой и повторенный в том или ином виде в русском законодательстве, является исчерпывающим. В действительности же существовали и другие основания, которые, не будучи законными, использовались для расторжения брака. Они создавали иллюзию того, что в России развод возникал по множеству оснований.

К одному из таких оснований относится развод по старости. В Синоде разбиралось прошение князей Вяземских, которые, прожив вместе восемнадцать лет, просили развести их «за старостью и болезнями»237. Синод, убедившись, что супруги не намерены заключать новый брак, развел их. Основанием для решения Синода явилось христианское учение: «А вступившим в брак не я повелеваю, а Господь... если... разведется, то должна оставаться безбрачною...» (Г Кор. 7, 10, 11). Не знаю, реально ли было развестись. по названной причине в XVI—XVII вв., когда жена находилась в такой материальной зависимости от мужа, что даже свое приданое оформляла на него, но в XVIII в. раздельная собственность супругов делала их материально свободными. Развод по старости, на мой взгляд, противоречил смыслу брака, который заключался для взаимной помощи
и являлся союзом духовным. Синод, озабоченный тем, чтобы не допустить повторные браки, давал согласие на расторжение супружества и тем самым, по сути дела, уменьшал значение христианского брака.

Вторым основанием для развода, которое якобы давало мужу право развестись, было бесплодие жены. Историки права и современники событий указывали эту причину достаточной для развода и в пример всегда приводили великого князя Василия III, в 1525 году расставшегося со своей женой Соломонией Сабуровой из-за ее бесплодия238. Как известно, восточный патриарх, к коему обратился за разрешением Василий III, не дал развода, тогда развод был одобрен и утвержден митрополитом Даниилом, и надо думать, что согласие метрополита носило такой же номинальный характер, как и согласие на четвертый брак Иоанна IV, формально одобренный церковью. Этот исторический факт не должен служить основанием для признания бесплодия законной причиной для расторжения брака. Митрополит Даниил, будучи на тот момент главой русской православной церкви, все же не обладал правом единолично создавать новые поводы к разводу. Он мог, пользуясь властью, пренебречь законностью, но не имел права отменить закон или его модифицировать. Бесплодие жены не было поводом к разводу не только в XVI в., но и в дальнейшем не рассматривалось церковными соборами в качестве возможного основания для расторжения брака.

Причиной для развода считал «известную степень хозяйственной непорядочности супруга»239. Я полагаю, что это не являлось основанием для развода и для подтверждения своей точки зрения приведу дело о разводе выдающегося русского историка Василия Никитича Татищева. В 1728 году он подал прошение о разводе с женой Анной Васильевой, урожденной Андреевской, обвиняя ее в расточительстве его имения, а также имения его брата Ивана240. Сначала дело было отложено из-за неявки жены в суд, а затем продолжения не имело. Возможно, Татищев, занятый по службе, отсутствовал и не смог участвовать в рассмотрении дела в Петербурге. Не исключено, что Синод не получил достаточных оснований для развода, так как хозяйственная растрата не была причиной для расторжения брака. В архивах дело осталось незаконченным, но после смерти Василия Никитича Татищева вдова его вместе с сыном делили принадлежащее ему имение241.

Г. Котошихин, чье мнение вызывало особое внимание историков русского права, так как он жил в XVII в., утверждал, что одной из причин к разводу было жестокое обращение мужа с женой242. Но эта. причина, по модему убеждению, не может быть причислена к основаниям для развода. В Домострое побои упоминались как приемлемая форма отношения к жене. Жестокость мужа иногда возмущала ее родственников, прибегавших к защите интересов пострадавшей, однако требовать развода жена по русскому праву не могла. Даже в XVIII в., когда женщина получила больше прав, она все же не получила право просить развода, тем более его добиваться, когда муж был груб с нею. Разбирая дело о побоях жены, Синод твердо стоял на позиции, что побои не влекут за собой расторжение брака. В 1746 году Татьяна Мусина-Пушкина просила развести ее с мужем, который бил ее и «посягал» на ее недвижимые имения243. Синод, не считая это причиной для развода, передал прошение в Сенат, коему были подсудны дела о побоях. Сенат приказал мужу вернуть деревни жене и впредь не писать на них закладные и купчие, но и только. Конечно, жестокое обращение с женой осуждалось Синодом, требовавшим от архиепископов соблюдения своих постановлений244. Но это не значило, что Синод давал разрешение на развод; церковный суд находил иные пути для решения конфликтов.

("5") считал, что «разлучение у нас не бытовало»245. Данное утверждение я считаю неверным. В России разлучение как форма ослабления конфликтов между супругами было распространено. В 1722 году
Синод рассмотрел разногласия супругов Салтыковых246. Салтыков обвинялся в том, что запрещал жене есть, бил ее, не пускал к ней родителей. Муж, в свою очередь, винил жену в непокорности и подозревал в измене. Синод, придя к выводу, что ни одна из сторон не смогла доказать вину другого, решил дать им временный развод: «...другим браком отнюдь не сочетаваться и в этом временном разводе пребывать дотоле, пока оба не смирятся и кулно жить не восхотят»247. Однако, по-моему, каждое прошение о неблаговидных поступках супруга имело целью получить настоящий развод, поскольку удалиться жить в свои имения супруги могли и без синодального решения. Синод охотно использовал такую форму разрешения разногласий, как временное разлучение, которое не давало права снова вступить в брак, но позволяло на законном основании пренебречь одним из важнейших принципов супружества - единым проживанием супругов.

И, наконец, совершенно особое место в проблеме развода занимало разводное письмо. Разводное письмо представляло собой письменный документ, в котором супруги сами договаривались расторгнуть семейные узы. Юридически это не было законным разводом и новый брак, если б о нем стало известно церковным властям, был бы признан недействительным. Следовательно, написание разводных писем было попыткой обойти закон. Супруги прибегали к написанию разводных писем в двух случаях, которые представляются наиболее распространенными. Во-первых, при обоюдном желании, но отсутствии законных причин для развода, и, во-вторых, когда инициатором развода был один из супругов, единолично расторгавший брак и не согласовывавший свое решение с женой или мужем (чаще с женой). Законных причин для развода и в данном варианте не было.

Причины широкого распространения разводных писем коренились в объективных обстоятельствах. Русская Правда разрешала разводные письма, однако в текст Кормчей книги Русская Правда не вошла, и потому. настоящая норма не признавалась действующей. Вспомним, что во времена Русской Правды и уставов князей влияние церкви было невелико, с годами оно усиливалось и ко времени, которое исследуется, приобрело такую силу, что церковь могла настаивать на строгом соблюдении канонического права, допускавшего разводы по четко определенным основаниям, и в русском праве - только через епархиальный или синодальный суд. Разводные письма не рассматривались церковными властями, в лучшем случае могли быть подписаны приходскими священниками, которым церковь не давала право разводить супругов даже на законных основаниях. Священник прихода, одобряя действия прихожан тем, что-либо подписывал разводные письма, либо попустительствовал их написанию иногда из-за боязни потерять авторитет и поддержку у прихода, тогда не видя в действиях ничего предосудительного, по сути дела, подрывал могущество церкви, которая клеймила участников написания разводных писем. Потому приходские священники не являлись достойными выразителями принципов, выработанных церковью. Как видно из сказанного, контролировать свои постановления церковь не могла, и потому количество указов и решений о противоправности разводных писем не приводило к ожидаемому церковью результату248.

Главным источником, в котором были записаны поводы к разводу, являлась Кормчая книга. Русское право шло по пути либо повторения канонов Кормчей, либо их толкования в тех случаях, когда текст был написан излишне расплывчато и был труднодоступен для священников. Законы и постановления, записанные в Кормчей книге, были созданы не позднее XV в., и в ней не содержалось исчерпывающего перечня поводов к
разводу: каждый из записанных в ней стал каноном в момент поиска очередного компромисса государственных или церковных властел с гражданами или подданными.

В России создалась своеобразная ситуация: взяв за основу Кормчую книгу, русское право боялось что-либо в ней изменить, догматически относилось к записанным в ней канонам и считало их единственно достойными применения. Давление авторитета византийского законодательства, слепое, иногда бездумное следование букве старого закона делало русское право консервативным по существу.

Общественная жизнь в России менялась и требовала нововведений. Подданными применялись обман, насилие, подкуп с целью получить долгожданный развод. В свою очередь, церковь вола борьбу и с нарушителями законов, игнорировавшими каноническое право, и
против увеличения числа поводов к разводу. Эта борьба никогда не прекращалась и не могла закончиться победой одной из сторон.

3. Признание брака недействительным.

Одним из самых распространенных способов прекращения брака было признание его недействительным. Церковь, будучи ярой противницей расторжения брака, вместе с тем без всякого снисхождения аннулировала заключенные браки. Несообразность в действиях церковных властей заключалась, на мой взгляд, в том, что брак двух лиц, даже если он нарушал одно из многочисленных условий его заключения, все же был союзом мужчины и женщины, который создавал семью. Ликвидируя брачные узы как незаконные, церковь не могла ликвидировать детей от такого брака, не говоря уже о том, что в ряде случаев у супругов были многочисленные внуки.

В русской историографии авторы рассматривали поводы к разводу и причины для признания брака недействительным вместе. Нельзя понять, какие обстоятельства, по их мнению, заставляли признавать брак
недействительным, а какие разрешали развод249. Подобная терминологическая неразграниченность приводила к поверхностным оценкам причин для прекращения брака.

Брак признавался недействительным, как я думаю, при: нарушении брачного возраста; наличии жены или мужа у лиц, вступающих в брак; заключении четвертого брака, а также в случае заключения брака в запрещенной степени родства, или свойства. Все четыре обстоятельства признавались столь существенными, что оставлять супругов в браке церковь считала недопустимым. Вместе с тем соблюсти все четыре основных условия при заключении брака было почти невыполнимо ни для заинтересованных сторон - жениха и невесты, ни для священников, венчавших браки.

Браки между детьми, когда те находились в юном возрасте, организовывали родители. Они стремились устроить его так, как считали нужным. Чем раньше им удавалось женить детей, тем легче было влиять на их выбор. Ранние браки основывались на многовековой традиции. Соблюдение разрешенной степени родства и свойства, как необходимое условие для законного брака, не выполнялось. Существовавшая система определения, какая из степеней родства и свойства является допустимой для брака, а какая - нет, была столь запутанной, противоречивой, что жених и невеста, равно как и их родители, не подозревали о том, что нарушают букву закона. Недоступность документов для населения, отсутствие в связи с этим знаний, чтобы решить вопрос, рождали добросовестную неразбериху у прихожан, которые без всякого злого умысла присягали при венчании, что жених и. невеста не имеют родственных и свойственных связей, запрещенных законом.

Относительно четвертого брака, априори признававшегося незаконным, можно сказать, что подданные, видимо, сознательно пренебрегали данным положением закона. Браки, особенно со стороны женщины, часто имели целью получить средства к существованию о том, какой по счету брак, как он соотносится с законом, не думали, поскольку на первое место ставились материальные соображения. Кроме того, высокая смертность населения, многочисленные войны, уносившие человеческие жизни, делали женщин вдовами и не по одному разу в раннем возрасте. Арифметический подход к решению этого вопроса был антигуманен и противоречил, на мой взгляд, общественным интересам.
Государство должно было быть заинтересовано в увеличении численности населения, а запрет церковных властей вступать в четвертый брак лишал многих молодых возможности создавать семью и, следовательно,
иметь детей.

И, наконец, последнее условие для признания брака недействительным - двоебрачие: «Оставивши жену, законно с ним сочетавшуюся, и взявши другую, по изречению Господню подлежит вине прелюбодеяния»250.
О бигамии говорилось и в Воинском Артикуле: «Кто при живой жене своей на другой браком сочетается тако две жены разом иметь будет онаго судить по церковным правилом»251. Двоебрачие было широко распространено252. Жены годами жили в разлуке с мужьями. Разность местожительства, в принципе запрещенная законом, приводила к тому, что супруги не имели каких-либо известий о близких. Раздельное проживание в большинстве случаев не было умышленным, оно объяснялось особенностями службы мужа: военными походами, дипломатическими миссиями, во время которых не принято было брать жен с собой. Жена решалась вступать в новый брак, числя мужа умершим. Чаще всего такие браки возникали среди зависимого населения: крепостных, холопов, кабальных253. Инициаторами браковенчания были, как правило, помещики, которым принадлежали крестьяне254. Правда, не исключено, что брак вызывал сочувствие и у самой невесты. Расчет был на то, что муж не вернется, но когда он возвращался, начиналось судебное разбирательство, завершавшееся прекращением второго, незаконного, брака. Сложнее обстояло дело у представителей господствующего класса, которые были привязаны к своим земельным наделам, но и они находили выход: часто по долгу службы живя, в иной местности, они заключали там браки. А поскольку служба, могла длиться всю жизнь, и обеспечиваться государственным жалованьем, то не исключено, что многим удавалось избежать наказания. Но если жена узнавала о местонахождении мужа, то настаивала на разбирательстве, после чего второй брак, аннулировался.

Незаконные браки всегда благословлял приходский священник, и наибольшая ответственность за противозаконные действия ложилась на него. Законодатель обязывал приходских священников проверять, соблюдены ли все условия, необходимые для заключения брака. Однако священники должным образом не выполняли своих обязанностей. Попытаюсь проанализировать причины невыполнения, ими своих прямых обязанностей. Священники часто венчали браки в малолетстве жениха и невесты. До середины XVII в. не существовало каких-либо документов, подтверждавших возраст жениха и невесты, потому священник вынужден был рассчитывать либо на свидетельские показания при венчании, либо на свою оценку, но не всегда можно было на глаз установить возраст жениха и невесты. Постановление церковного собора 1667 года о заведении в каждой церкви метрических книг, как известно, с большим трудом претворялось в жизнь. Священники, едва владевшие грамотой, совсем не хотели заниматься скучными записями в метрические книги255. Нерадение священников, во многом вызванное бесконтрольностью со стороны епархиального управления, не способного следить за деятельностью каждого прихода, - ведь в подчинении у архиепископа были сотни приходов, расположенных на огромной территории епархии, - приводило к значительному числу браков, совершенных с нарушением брачного возраста.

Что касается определения степени родства и свойства между будущими супругами, то здесь священник также находился в затруднительном положении. Если речь шла о близком родстве или свойстве, то определить его для священника не представляло труда. Но между близкими, родственниками, и свойственниками браки, как правило, не заключались. Зато браки заключались между людьми, находящимися в более отдаленных, а значит, трудно установимых родственных связях. Здесь священник полностью полагался на свидетельства родственников жениха и невесты. Точно так же он полагался на них и. в вопросе о том, каким по счету являлся предстоящий брак, тем более что жених или невеста не всегда жили на территории прихода. Сохранилось «послание» Новгородского архиепископа Феодосия к Устюжскому духовенству от 1545 года, в котором отмечены типичные нарушения: венчание в родстве, свойстве, духовном родстве, четвертыми и пятыми браками256. Такие обличения, по-видимому, оставались гласом вопиющего в пустыне. И, наконец, священнику трудно было не венчать бигамические браки, так как он руководствовался сообщениями либо заинтересованных лиц, которые намеренно вводили его в заблуждение, либо посторонних людей, коих сведения нуждались в проверке и нередко были ошибочными.