Алтайский вестник (стр. 8 )

Особенно опасным было передвижение по тракту весной и осенью, когда тропа покрывалась льдом, и тогда, по словам Е. Замятина, «…самый искусный верховой ездок рискует на каждом шагу упасть с лошади и убиться до смерти». Во время переходов из Онгудая в Кош-Агач, продолжавшихся от 10 до 14 суток, торговцам приходилось ночевать под открытым небом, подвергая свое здоровье серьезным испытаниям. Далеко не каждый это выдерживал. Е. Замятин сообщал, что некоторые предприниматели, «потеряв здоровье, отказались от продолжения торговли на Кош-Агаче, несмотря на всю выгодность этой торговли», а крупные купцы, «имеющие возможность при умеренных процентах получать хорошие дивиденды от своих торговых оборотов, не рискуют подвергать товары и свою личность разного рода случайностям, соединенным с потерею капитала и жизни».

Только в 1902 г. вьючная тропа была переоборудована в колесную дорогу, но и она не решала проблемы транспортировки больших объемов товаров.

Несмотря на все препятствия, торговля по Чуйскому тракту развивалась очень динамично, и, по официальным данным, ее обороты за период с 1870 по 1885 год увеличились более чем в 7 раз. Купцы-«чуйцы» активно действовали не только в пределах северо-западной Монголии, но и пытались проникнуть на рынки Внутреннего Китая. Уже в 1874 г. они стали собирать сведения об условиях торговли в китайском городе Гуй-хуа-чене, а во второй половине 70-х годов отправили туда несколько караванов с пантами и шерстью. После подписания в 1881 г. в Петербурге очередного русско-китайского договора бийскими купцами было предпринято несколько попыток организовать постоянную торговлю в китайских городах Хами, Гучене, Сучжоу. В 1886 г. в провинцию Ганьсу был отправлен большой караван с российскими текстильными изделиями, организованный на средства известной московской торгово-промышленной фирмы . Эта экспедиция, возглавляемая бийским торговцем , показала, что сухопутная доставка товаров значительно повышала их стоимость, и они не могли на равных конкурировать с английской и американской мануфактурой, привозимой в Китай морем. Поэтому русские купцы были вынуждены отказаться от своих планов утверждения на китайском рынке и ограничили свою деятельность пределами Монголии.

В конце 80-начале 90-х гг. XIX в. в северо-западной Монголии сложился достаточно устойчивый контингент предпринимателей, которых в сибирских и российских деловых кругах знали как купцов-«чуйцев». Наряду с пионерами русской торговли, купеческими фирмами братьев Гилевых, Бодуновых и , здесь стали появляться торговые предприятия, основанные бывшими служащими указанных фирм, сумевшими накопить необходимые средства для открытия своего дела. В 80-е гг. XIX в. самостоятельную торговлю начали приказчики — , , ; Гилевых — , , ; Бодуновых — , , и др.

Некоторые из них вели свои дела весьма успешно, вступали в гильдию и становились крупными предпринимателями. Из перечисленных торговцев к концу XIX в. купцами 2 гильдии стали , , а впоследствии станет купцом 1-й гильдии.

Таким образом, большая часть «чуйцев» происходила из непривилегированных сословий — мещан, крестьян, отставных солдат, и начинала свою предпринимательскую карьеру «снизу» Упорство и настойчивость, умение противостоять неблагоприятным обстоятельствам, способность наладить отношения с населением и местными властями, работоспособность и оптимизм — вот те качества, которые характеризовали данную группу предпринимателей.  Парняков, работавший настоятелем русской церкви при Генеральном консульстве в Урге, в своем путевом дневнике отмечал: «Отличительной чертой бийского колониста является быстрая приспособляемость к местной жизни, отличное знание языка, обычаев монголов, предприимчивость, настойчивость, спокойная уверенность в своих силах, любезность и гостеприимство».

Похожие оценки бийских купцов давались и другими современниками. Бийский полицейский исправник В. Штейнфельд в 1911 г. писал: «Бийцы представляют счастливое исключение в истории нашей торговли с азиатскими странами. Они проявили предприимчивость, терпение, настойчивость и выносливость, они завоевали обширный рынок, развили торговый оборот с 500 тысяч рублей в конце 70-х годов до 3 миллионов в настоящее время. Они создали контингент приказчиков, знающих этот край, его быт и его язык и подготовленный практически к торговой службе в этом крае». «Чуйцы — это сибирские американцы, — вторила чиновнику столичная газета «Новое время». — Чуйцы прорыли монгольские горы и проложили дороги, чуйцы же являются теперь главными скупщиками монгольского сырья».

Успешная деятельность торговцев, помимо предприимчивости, была обусловлена и сложившейся системой взаимоотношений между предпринимателями и местным населением. Как писал русский консул в Урге , после разрешения русским подданным свободного въезда в Монголию, «энергии, ловкости и умелости отдельных предпринимателей открыт был большой простор, причем единственным верным путем для достижения цели явились миролюбивые соглашения с монгольскими властями и населением, выгодные для обеих договаривающихся сторон».

В отличие от китайских коммерсантов, которые, по словам дипломата , «смотрят на монголов как на низшую расу, годную лишь для эксплуатации», русские торговцы стремились установить дружеские отношения с местными жителями, завести «полезные знакомства» в среде монгольских князей и чиновников. По сообщению профессора , улясутайский торговец «…всегда был рад принять и угостить какого-нибудь богатого монгола и хошунного князя и никогда не отказывался ссудить в 200-300 лан любого приезжавшего в Улясутай и израсходовавшегося здесь хошунного князя».

Контакты по поводу купли-продажи, как правило, перерастали в неформальные дружеские отношения. Русские торговцы имели множество друзей среди монголов, оказывали им помощь и поддержку. Служащие купца организовали в Монголии оспопрививание, а доверенный фирмы пользовался в Кобдинском округе огромной популярностью и авторитетом.  Васенев разработал целую программу развития отношений с Монголией, которая включала в себя как экономические, так и социокультурные мероприятия. Он писал о необходимости открытия русско-монгольских школ в Монголии, организации там ветеринарно-медицинской помощи.

«Монголы, — сообщал бийский купец профессору , — к русским относятся совершенно иначе, не то что боятся, а более доверчивы, чем к китайцам… Монгол к русским приезжает как к своим монголам по-дружески, на ночеву и более». Дочь купца-«чуйца» — Капитолина, которая родилась и выросла в Монголии, писала, что ее нянькой и воспитателем был монгольский лама, о котором у нее остались самые теплые воспоминания.

Обычным явлением была практика передачи местным жителям на хранение непроданных во время летнего сезона русских товаров. «Целостность товаров при этом ничем не гарантируется, — сообщал профессор , — и всегда совершается на началах знакомства и дружбы, почему между русским купцом и кочевниками не заключается никаких условий, и плата за склад и хранение ограничивается каким-нибудь ничтожным подарком». В современных условиях, когда совершению любой сделки, тем более международной, предшествуют многочисленные переговоры и согласования, и она обставляется огромным количеством бумаг, практика «нецивилизованных» бийских купцов заставляет задуматься о том, насколько мы продвинулись на пути «прогресса».

Бийские коммерсанты не ограничивались только заботами о собственном благосостоянии, но и внесли немалый вклад в изучение Монголии, содействуя снаряжению научных экспедиций, сопровождая их в качестве проводников и переводчиков, выполняя различные поручения ученых, собирая экспонаты и целые коллекции для музеев России. В дневниках и отчетах научных экспедиций , , A. M. Позднеева, и других русских востоковедов можно встретить слова благодарности бийским купцам за помощь и содействие. «Трудно даже и сказать, — писал известный монголовед, профессор Петербургского университета , — насколько меньше были бы достигнутые мною результаты, если бы я не встречал этого доброго участия русских людей; при всей ревности к приобретению знаний мне без их помощи, несомненно, много раз приходилось бы отступать от закрытых дверей, за которыми таился предмет познания».

Некоторые торговцы во время своих поездок по Монголии и Китаю записывали маршруты, вели дневники, писали статьи по географии, этнографии, экономике. В 1876 г. купец составил описание пути от Кобдо до Барнаула, а его приказчики и Ерзовский записали маршруты поездок в Гучен, Сучжоу и Ганьчжоу. Путь от Кобдо до Гучена был описан — приказчиком другого бийского купца . сообщил сведения о скотопрогонном пути от р. Чуи до р. Хархир, а купец — от Улангома до Улясутая.

 Антропов и в течение целого ряда лет вели метеорологические наблюдения в Кобдо и Улясутае, собирал и записывал монгольские сказки, песни, легенды, которые при содействии были опубликованы в «Записках» Красноярского подотдела Русского Географического общества.  Минин, придумал собственный монгольский букварь, учился читать и писать по-монгольски. В 1891 г. составил русско-монгольский словарь, насчитывавший около 5 тысяч слов, которым пользовались не только русские жители Монголии, но и ученые-востоковеды. Он составлял, но не успел закончить и монгольско-русский словарь. Его сын Михаил имел хорошую библиотеку по монголоведению, был студентом восточного факультета Петербургского университета, а затем служил в российском консульстве в Монголии.

Некоторые предприниматели входили в состав ученых обществ.  Котельников являлся действительным членом Русского Географического общества. Другой купец-«чуец» с 1901 г. состоял членом-корреспондентом Императорской Академии наук, а в 1902 г. был награжден медалью «За усердие» за содействие, оказанное научной экспедиции .

Огромную работу по изучению Монголии и популяризации знаний о ней вел доверенный фирмы бийского купца Алексей Васильевич Бурдуков. В 1910 г. он отправил профессору коллекцию дербетских вещей, в 1914 г. преподнес в дар Академии наук собрание икон и различных предметов буддийского культа. Целый ряд коллекций им было передано в музеи Томска, Иркутска и Бийска. К собиранию материалов по монголоведению привлек и других торговцев и торговых служащих: , , И. Васильченко. Кроме этого, являлся автором многочисленных публикаций о Монголии в сибирской прессе, которые, по оценкам монгольского исследователя Б. Нямдоржа, давали «русским читателям и монголоведам подробную, точную, живую информацию» о событиях в стране. За период с 1911 по 1917 г. только в газетах «Алтай» и «Сибирская жизнь» были помещены 55 его корреспонденций и путевых заметок. За активную работу по изучению Монголии Российское географическое общество наградило малой серебряной медалью.

Большой вклад в изучение Монголии и Китая внес бийский 2-й гильдии купец , который во время своих путешествий вел путевые дневники, собирал образцы местных растений, проводил географические и метеорологические наблюдения, описывал исторические достопримечательности, собирал коллекции быта и культа китайцев и монголов. Одну из таких коллекций он в 1908 г. подарил Томскому университету. Немало средств он потратил на приобретение монгольских и китайских книг и рукописей и на финансирование научных экспедиций. Совместно с купцами и , финансировал экспедицию в Монголию томских профессоров и , оказал помощь французской научной экспедиции Шаффанжона, американскому исследователю У. Рокхиллу. Он сотрудничал с учеными-востоковедами и общественными деятелями России и Сибири — , , и другими. «Господина Васенева, — писал в 1900 г. в газете «Северный курьер» , — знают все русские путешественники по Северной Монголии, начиная с и и оканчивая пишущим эти строки…» Путевые дневники публиковались во многих изданиях, в том числе и в «Известиях» Русского географического общества.

Приведенные факты свидетельствуют о том, что торгово-экономические и культурные связи между Алтаем и северо-западной Монголией постоянно развивались и обогащались. Важно отметить тот факт, что инициатива в их установлении и развитии принадлежала не государственным структурам и не местной администрации, а жителям приграничных регионов, находивших оптимальные способы взаимовыгодного сотрудничества. Отмечая эту особенность русско-монгольских отношений, русский ученый и путешественник в 1900 г. писал: «Проводниками русского влияния здесь были не дипломаты (у нас и теперь на всю Монголию один консул), не миссионеры, а только люди, явившиеся туда с чисто коммерческими целями. Это, однако же, не мешало созданию таких отношений, при которых симпатии населения всецело склоняются на сторону иноземцев-торговцев, а не в пользу представителей господствующего правительства, «неустанно пекущегося о благе подвластных народов».

Нам представляется, что исторический опыт приграничных связей на Алтае до 1917 г. дает прекрасный пример добрососедских отношений, и вполне мог бы быть использован в современном международном сотрудничестве в нашем регионе.

 Гребенщикова () пока известно только узкому кругу ученых и литераторов, поэтому уместно дать небольшую справку об основных этапах его жизненного пути. Родился он в небольшом селе под названием Николаевский Рудник, затерянном в предгорьях Алтая. Отец его, Дмитрий Лукич Гребенщиков, был горнорабочим. Мать — Елена Петровна — была дочерью Сибирского казака из Убинского Форпоста, что на Иртыше. Учился в Томском университете, ему покровительствовал известный сибирский ученый . По его рекомендациям и помощи Гребенщиков совершил серию путешествий по Алтаю с целью осуществления этнографических исследований. Рано начал писать. Был редактором газеты «Звезда Алтая» Создал рассказы, пьесы, поэмы, романы. К самым известным его произведениям относятся роман «Былина о Микуле Буяновиче» и роман-эпопея «Чураевы». Высокую оценку литературному творчеству давали А. М. Горький, , а также многие зарубежные деятели культуры[43][43].

В офицерском чине участвовал в первой мировой войне. Революцию не принял и эмигрировал сначала в Германию, Францию, затем, в 1924 году, по приглашению , в Америку. В Америке, сотрудничал с , являлся одним из его ближайших сотрудников и его духовным учеником, руководил издательством «Алатас», издавал произведения русских писателей, , а также свои произведения. Стал главным организатором русской деревни — общины «Чураевка» в пригороде Нью-Йорка. Несколько лет ездил по всей Америке с чтением лекций, главная тема которых — «Сибирь — Страна Великого Будущего». Затем переехал во Флориду, в местном колледже получил ученую степень доктора философских наук, в должности профессора, заведовал кафедрой русской истории и литературы.

, г. Барнаул

Зов Востока[44][44]

«Гуль-пяри-зат, смотрящая вкось, родом из высшего мира»
Из сказки о Санаубаре

«Там шатер всех путников и искателей» — говорит об , и ему, творящему новую сказку Востока, воплотившему в бессмертные образы лик священных Гималаев, я посвящаю эти мои страницы.

I

Не могу здесь, мимоходом, не коснуться личных дум и впечатлений. Не могу не вспомнить своей первой встречи с Рерихом и не сказать, как знаменательно в ней все до мельчайших подробностей.

Пришедший с севера России, от варягов, взросший в обстановке изысканнейших образов туманного и величавого Петербурга, Николай Рерих был уже творцом его первых серий знаменитых картин, когда пишущий эти строки, еле оторвавшись от нищеты алтайского рудокопа, лишь робко помышлял о поездке в Петербург для литературной карьеры. А в 1912 году, когда я попал в северную столицу и готовил к изданию свою первую книгу, о Рерихе было уже написано более, нежели о многих других его современниках. А. Бенуа уже признавал Рериха главою особой художественной школы, Стравинский уже посвящал Рериху свою «Весну священную», Максим Горький называл Рериха величайшим интуитивистом современности, Балтрушайтис посвятил ему свой «Венец Грааля», Сергей Городецкий, в то время уже автор «Яри» и представитель дерзающей молодежи, приносил Рериху свое поклонение.

Прошло новых десять лет, чреватых грозными событиями. Я очутился за границей. И вот летом 1923 года я решил написать письмо из Германии в Париж и получил ответ от 18 июля не только дружеский, но и отечески любовный, и эта дата, 18-е июля, стала для меня славной годовщиной. Так много радости, обновления, обогащения дум и устремлений принесло это знакомство. И никогда нельзя забыть первых дней личного общения со всей семьей Рериха, и нельзя этого описать с достаточною яркостью. Одно скажу: никогда, нигде, ни от каких других людей не излучалось столько света и безотчетной радости, как от супругов Рерихов. Это были дни высочайшего подъема духа.

Рерихи тогда направлялись в Индию и временно остановились в доме за номером первым на Рю де Мессин в Париже. И мы носились к ним точно на крыльях, боясь пропустить лишнюю минуту уделенного нам времени и упрашивая дать нам лишний вечер на неделе. Так и до сих пор, когда знаем всю красоту подвига Рерихов и когда улыбка и доверие этих людей могут так чудесно вдохновлять на труд, на подвиг и на самую жестокую борьбу.

Знающие тайну глубокого духовного прозрения и устремленные к истокам древних истин, сохраняемых в пустынях Азии, Рерихи одним прикосновением к моей душе утвердили во мне жившее дотоле сознание того, что я есть подлинный сын Азии, что Сибирь — Азия, а не Европа и что все будущее моих лучших дум и образов оплодотворится только в Азии и для всего священного Востока.

II

Припоминаю, как еще в беседах с мудрым вождем Сибири Потаниным во мне вспыхивали искры азиатского мышления, и подчас непроизвольно загорался протест против тех моих соотечественников, которые старались унизить азиатов, называя их дикарями, невеждами, полулюдьми.

Если бы я стал отщепенцем или хотел бы переменить мою веру — я сам первый осудил бы в себе эту мысль и счел бы ее изменой русскому народу, к которому принадлежу и веру которого чту и храню, как самый лучший дар отцов. Но я потому и храню свою веру, что, как вижу теперь, самое глубокое в ней, самое влекущее — дар той же Азии. Разве в торжестве нашего церковного богослужения, в красочности и очаровании свадебных обрядов, в пестроте и роскоши праздничных одежд, а главное, в глубокой тайне русских песнопений — разве там не лучший, не самый увлекательный зов Азии, зов к истинному Богу, зов к единению всех вер и святых Божьих церквей? А ектенья нашей литургии «о мире всего мира», разве это не зов вечно мирного и мудрого буддизма Азии?

Теперь, когда, благодаря Рерихам, мы соприкасаемся с глубиною азиатской мысли и веротерпимости, которые учат действовать не Господом моим и не для моего спасения, а Господом твоим, для твоего спасения, разве может на нас воздействовать все красноречие человеконенавистнических проповедей, которые раздаются из уст даже многих, так называемых «человеколюбцев»? Ибо нет ничего более преступного, как уродливое толкование основных начал Евангелия, а тем более кощунственное искажение столь ясных и простых заветов Самого Христа.

Поэтому, как знаменательно, что Николай Рерих, не только как художник, но и как философ, как мудрец, несущий миру проповедь о единении религий и об изучении заветов Будды, взял на себя столь своевременную проповедь о создании истинного братства всех народов. И с этой стороны он лучший первосвященник и лучший толкователь истинного христианства. Следуя древнейшей мудрости Востока, Рерих обновляет ее собственными откровениями, и недаром многие из писавших о нем здесь в Америке провозглашали его пророком новой эры на земле. Ибо, если Толстой учил, что Бог внутри нас, то Рерих это же учение действенно проводит в жизнь, не только мыслью и своим искусством, но и личным подвигом, личным совершенствованием и действенным строительством. И, как Толстому, Рериху хочется принести все лучшие помыслы, все покаяния, все дерзновенные желания. И не в Европе, не на Западе, а именно в Азии может дать реальные плоды его пророческий зов об объединении всех религий. И это не будет зов одного Рериха, но это будет зов всей Азии, дух и упования, которой Рерих зорко угадал еще в долинах Севера.

Но в то же время мы отлично помним, что трагедия народов всей земли заключается в том, что, как и заветы Христа, и Будды, животворящие идеи великих людей всегда обречены на искажение. А чаще всего они становятся предметом корыстолюбия мелких и крупных проходимцев. В лучшем случае последователи, от избытка своего усердия, замораживают все великие идеи в формы леденящего безжизненного сектантства. Что тогда делать истинно-верующим пилигримам? Идеи остаются сами по себе, для немногих избранных, а все народы со своими предрассудками и сектами бредут по миру сами по себе.

Вот почему Рерих, идя своим истинно-благословенным путем и часто призывая к подвигу и жертве, к лучшим устремлениям духа, в то же время проповедует земные практические пути достижений. Выбрав для немногих своих спутников именно пустыни Азии, с ее доверчиво-простыми народами, с ее древнейшими устоями религий, с устоявшейся в тысячелетиях простотою и естественностью жертвы, которая является надежнейшей хранительницей всех основ духовного богатства, Рерих в то же время руководит раскинутыми по многим странам и основанными им художественно-просветительными учреждениями, построенными на строго-деловой кооперации. Тверже всего он укрепил свои дела в Америке, и надо восхищаться той дисциплиной, которой добровольно и с любовью к делу подчиняются все его сотрудники в Америке и Европе, выполняя волю своего руководителя с точной неуклонностью. Между тем Рерих ведет эти дела на расстоянии тысячи миль. И каждая подробность его дел и начинаний, все связано с мирным строительством народов. Никогда ни в одном слове его писем или поручений нет ни намека о самом себе, ни одной заботы о семье или о близких, никогда, нигде не прозвучит хоть какая-либо жалоба на неудобства, на усталость или на постоянные, чинимые при путешествиях, препятствия. Но зато всегда, во всем звучит одна основная нота — клич к действию, к преодолению всех препятствий, к созиданию, к радостному творчеству для блага всех людей; для блага будущих, грядущих поколений. И удивительная постоянная любовь ко всем и в особенности любовь к народам Азии, Америки, России и Сибири.

Между прочим, очень знаменательно, что в Сибири Рерих в 1918 году был даже официально похоронен. Панихиды и некрологи привязали имя Рериха к Сибири. Вообще, немного у нас таких людей, чье имя еще при жизни сопровождалось бы такими легендами, как имя Рериха. <…>.

III

Об Азии написаны тысячи книг. Около Азии сплетаются самые замысловатые узоры политических интриг и вожделений. Отдельные части Азии непрерывно делят меж собой великие державы. Созданы опасные вопросы: желтый и цветной, армянский и турецкий, мусульманский и индусский, персидский и кавказский, сибирский и монгольский, сахалинский и дальневосточный, и, наконец, самый новый и угрожающий спокойствию Европы и Америки — вопрос о русском коммунизме, вернее, о грозных Скифах, по Александру Блоку. Но едва ли кто-нибудь из разрешающих огнем и мечом эти вопросы может указать размеры и границы Азии.

Едва ли кто-нибудь из написавших тысячи прекрасных книг об Азии может с полной искренностью утверждать, что сам он чистокровный Европеец или Американец. Разве в центре Австро-Венгрии не обитают чистокровные потомки древних угров? Разве не смешались со спартанцами и римлянами цветнокожие гунны и галлы? Разве из прекрасных черных глаз множества изысканных французов не смотрит вкрадчивая и нигде не истребимая Азия? Разве кровь старинного дворянства русского не была наполовину смешана с татарщиной и разве, наконец, рассеянный по всему миру еврейский народ не завершает полное и законченное смешение границ Европы и Азии?

Даже территориально, разве можно провести границу между Европой и Азией, когда целые большие азиатские государства, как Турция, находятся в центре европейских стран, или когда, напротив, десятки европейских городов раскинуты во всех далеких странах Азии? И, наконец, в Америке, разве не существуют целые большие штаты с чисто азиатским населением?

Поэтому можно смело оказать, что существует единственная граница между Азией и странами Европы и Америки, это взаимное невежество. При этом наше западное кичливое просвещение настолько ослепило разум европейцев, что большинство из них даже Китай и Индию, страны с древнейшею, насчитывающей до десяти тысяч лет высокою духовной и материальною культурою, считают странами варваров и полудикарей. Что же говорить о большинстве государств, возраст которых исчисляется редко сотнями, а чаще десятками лет? И многие ли из наших христианских проповедников знают, что на Востоке, даже в народных сказках, например у мусульман, с молитвенным благоговением упоминаются как высшие пророки Аллаха — Иисус, Моисей и Будда? Даже на лучших персидских стенных гобеленах Христос, Будда, Моисей и Магомет изображаются рядом на самом почетном месте. Не по невежеству ли христиан общение с мусульманами, с буддистами и с прочими «нехристями» считается грехом и еретичеством?

И с этой стороны призывы Николая Рериха к пониманию основ, на которых держится вся неувядаемая юность древней Азии — являются воистину новою апостольскою проповедью. Он первый после Потанина и Пржевальского возвысил голос в защиту Азии перед европейскими книжниками и духовниками, он первый сказал: «Хочется, чтобы наши священнослужители так же мыслили о Будде, как просвещенные ламы говорят о Христе. Только в таком благостном понимании залог будущего строительства».

Однако я вовсе не собираюсь в этой статье заниматься пропагандою буддизма и азиатизма. Я лишь хочу указать на современность подхода Рериха к вопросам культа Азии и как поэтому все, европейцы и американцы, должны прислушиваться к тому, пока еще безмолвному зову Азии, который, как труба Архангела Гавриила, должен разбудить дремлющую в мире красоту духа и, объединив все лучшее среди людей, позвать их к новым идеалам, к новому смыслу жизни. И тогда сами собой упадут все перегородки между странами и народами, между крайними идеями и пагубным сектантством, порождающим вражду народов и бесконечные, разрушительные воины. И какова же основная идея Рериха для этого объединения? Идея самая простая, самая доступная и свойственная даже дикарям — это идея красоты в искусстве, красоты в мыслях, и красоты в духовных устремлениях. Идея, в которой нет и не может быть ни политических, ни религиозных, ни расовых различий или споров.

Конечно, все отрицатели назовут это утопией или фантазией. Но мы повторяем, что фантастика и сказки не только существуют в жизни, но и подтверждаются научно. И нет ничего радостнее, как участие в создании такой сказки наяву, которую творил наш современник Рерих в Азии, на Гималаях и в Тибете.

IV

Но, в сущности, я умалил бы главные идеи Николая и Елены Рерихов, если бы ограничился сказанным в предыдущих главах. О главной сущности этих идей, ведших супругов Рерихов в глубь и на вершины Азии, я думаю, сказать нельзя, ибо для этого необходимо обладать теми духовными достижениями, какими могут обладать немногие.

Воистину, все самое сокровенное и совершенное постигается в молчании и, стало быть, всякие, даже самые гениальные слова, могут только помешать проникновению мысли в эту радостную тайну тишины.

Но мы можем и должны пытаться приподнять завесу в эту тайну не из обывательского любопытства, а потому, что каждый мыслящий является носителем священного сосуда духа, и этот дух всегда стремится к своему первоисточнику — к вечной истине, которая покоится в пределах космоса.

И стоит лишь направить духовное зрение не только к неиссякаемому эпосу Азии, но даже к повседневной жизни ее простых и столь разнообразно-пестрых народов, как отовсюду будет слышен этот благостный зов к самопостижению, к познаванию внутреннего мира каждого живущего, к началу и к бесконечности божественного Я, которое носит в себе каждый.

Уже не говоря о древних совершенных образцах человеческого мышления Китая или Индии, не углубляясь в огневые опыты йогов, не вдаваясь в разные подробности священных воспоминаний, в любой стране великой Азии вы найдете чудеса сегодняшнего дня.

Послушайте простое завывание полусонного калмыка на Алтае — и вы услышите слова мистерии, в красоте и силе выражения которых мог бы с ними равняться только Байрон или Лермонтов.

«О, ак-яик, Белый дух, обитающий на серебряном престоле Белухи. Это ты посылаешь на землю кристальные струи для орошения цветущих лугов твоим верным сынам. Это ты наказываешь неверных плетью, сплетенною из молний…»

Или кто научил просто нищего баксу, распевающего сказки на киргизском базаре где-либо в Семиречье, создавать образы в простом речитативе:

«Ангел Гавриил — самый близкий друг Аллаха. Крылья его развернуты в небесах на расстоянии пятисот лет пути».

«Я не хочу господствовать над миром, ибо это кажется мне жизнью в подземелье».

«Все животные и птицы, насекомые и гении — все повиновались падишаху Сулейману (т. е. Соломону) ибо мудрость его была дыханием Бога, царь царям».

А в Туркестане всякая женщина знает длинную сказку о царевиче Санаубаре, которому однажды во сне привиделась обитательница страны полуночной из сказочного города Шабистана, по имени «Гуль-няри-зат, смотрящая вкось, родом из высшего мира». И вот бросил царевич все свои забавы, всех друзей и отчий дом, и пустился в поиски за образом из сновидений. И прошел он все муки земные, прошел все искушения и испытания и все-таки достиг своей возлюбленной, ибо оказалась она воплощением наивысшей жертвы человеческой.

Много есть различных сказок на Востоке, и почти каждая из них несет в себе какую-либо мудрость или божественное откровение. Но вот одну из них, именно индусскую сказку о красавице Савитри, я хотел бы назвать самой символической из всех восточных сказок, ибо она является ключом к одной из сокровенных мудростей Востока.

Савитри, посланная в жены молодому князю Сатьявату из высших сфер, последовала за ним на все жертвы. Но вот злой Ям взял у её возлюбленного душу, она последовала и за Ямом и своей покорностью, своей готовностью никогда и нигде не покинуть Сатьявата до такой степени изумила, а потом и покорила Яма, что Ям вернул ей душу Сатьявата, а вместе с нею и вознаградил ее и всех ее близких за все прежде случившиеся с ними несчастия.

Эта совершенная любовь женщины, это живое воплощение жертвы и готовности до конца, это и есть одно из тех чудес восточной мудрости, перед которым даже зло начинает творить добродетель.

И этот зов Азии к жертве, во имя другого, к безграничной действенной любви в наш жестокий век материализма и безбожия — является тем чудом, которое творит сказку в жизни повседневной. Вот почему часто во взгляде нищего азиата светится истинная духовность, красота, и благословение жизни, тогда как в мутном взгляде европейского или американского миллионера — отражается тоска, отчаяние, проклятие и озлобление. <…>.

V

Ныне мы видим только первые шаги на этом новом пути, но они так верны и так плодотворны, что нет сомнения в счастливом его завершении, вновь увенчивающем творение мастера, всегда твердого «самим собою», верного «смолоду своей единой, суровой, волшебной мечте, непреклонно чтящего заветы живописи и сильного волей великих древних поколений, чудесно воплотившейся в современности».

как-то сказал о Рерихе:

—  Художник в исканиях все молодеет!

И действительно последние картины Рериха, написанные в Индии, в Тибете, в Монголии и на Гималаях звучат как радостный гимн утру жизни. Ибо здесь воистину раскрывается божественный лик Востока, не географического и не этнографического, но Востока горного, Гималаев, названных «Крышею мира» и «Обителью снегов».

Перед этими Гималаями, окрашенными восходящим солнцем и окутанными тонкой кисеею дали, чистоты и святости, хочется молитвенно обнажить голову и благоговейно следовать по зову тех, кто может действенно и мужественно достигнуть горних вершин и воплощать прекрасную мечту в действительность.

 Батмунх, Наваан зоч Х. Цэдэв

Хобдский университет,
Монголия

Зая Пандита Огторгуйн Далай

Среди выдающихся людей, сыгравших важную роль в политической, религиозной и культурной истории Монголии, весьма заметное место занимает Рабжамба Зая Пандита Огторгуйн далай () — великий монгольский просветитель, получивший классическое религиозное буддийское образование. В гг. Зая Пандита Огторгуйн далай активно участвовал в политической и религиозной жизни Монголии, многое сделал для защиты независимости страны, распространения духовных основ буддизма и общего развития культуры монгольского народа.

Родом он был из Четырех Ойратов аймака Хошуд. Хошуды ведут родословную от Хавт Хасара, младшего брата Чингисхана. Дедушка будущего просветителя слыл мудрым человеком в Четырех Ойратах, получив прозвище Хунгуй Заяач. Отец Зая Пандиты — влиятельный аристократ Баавхан, о жизни которого, к сожалению, сохранилось очень мало сведений.

Зая Пандита Огторгуйн далай родился в 1599 году, будучи пятым сыном в семье Баавхана. Как подчеркивают исследователи, в детстве его звали Шар Хаваг. Имя Намхайжамц было присвоено ему во время обучения в Тибете. По-монгольски это звучит «Огторгуйн далай» и на русский язык переводится как «Космическое (небесное) море».

С начала XVII века в Ойратской Монголии была установлена традиция — отправлять своих сыновей в Тибет для получения религиозного образования. Такая судьба и выпала на долю Зая Пандиты. Осенью 1616 года через озеро Кукунор, расположенного на территории Внутренней Монголии, Зая Пандита выехал в Тибет и в следующем, 1617 году, начал обучение в городе Лхасе, в монастыре Цогтберейвун.