К вопросу о необходимости борьбы с «эволюционизмом» (стр. 2 )

В главе XIV «Светские наука, культура, образование» читаем:

«Христианство, преодолев языческие предрассудки, демифологизировало природу, тем самым способствовав возникновению научного естествознания. Со временем науки – как естественные, так и гуманитарные – стали одной из наиболее важных составляющих культуры. К концу XX века наука и техника достигли столь впечатляющих результатов и такого влияния на все стороны жизни, что превратились, по существу, в определяющий фактор бытия цивилизации. Вместе с тем, несмотря на изначальное воздействие христианства на становление научной деятельности, развитие науки и техники под влиянием секулярных идеологий породило последствия, которые вызывают серьезные опасения <…>.

С христианской точки зрения, такие последствия возникли в силу ложного принципа, лежащего в основе современного научно-технического развития. Он заключается в априорной установке, что это развитие не должно быть ограничено какими-либо моральными, философскими или религиозными требованиями. Однако при подобной «свободе» научно-техническое развитие оказывается во власти человеческих страстей, прежде всего тщеславия, гордости, жажды наибольшего комфорта, что разрушает духовную гармонию жизни, со всеми вытекающими отсюда негативными явлениями. Поэтому ныне для обеспечения нормальной человеческой жизни как никогда необходимо возвращение к утраченной связи научного знания с религиозными духовными и нравственными ценностями. <…>

Научное и религиозное познание имеют совершенно различный характер. У них разные исходные посылки, разные цели, задачи, методы. Эти сферы могут соприкасаться, пересекаться, но не противоборствовать одна с другой. Ибо, с одной стороны, в естествознании нет теорий атеистических и религиозных, но есть теории более или менее истинные. С другой – религия не занимается вопросами устройства материи. <…>

Следует отметить и некорректность противопоставления религии и так называемого научного мировоззрения. <…>

Осмысление научных достижений и включение их в мировоззренческую систему может иметь сколь угодно широкий диапазон – от вполне религиозного до откровенно атеистического.

Хотя наука может являться одним из средств познания Бога (Рим., Православие видит в ней также естественный инструмент благоустроения земной жизни, которым нужно пользоваться весьма осмотрительно. Церковь предостерегает человека от искушения рассматривать науку как область, совершенно независимую от нравственных принципов. <…>

Признавая за каждым человеком право на нравственную оценку явлений культуры, Церковь оставляет такое право и за собой. Более того, она видит в этом свою прямую обязанность. Не настаивая на том, чтобы церковная система оценок была единственно принятой в светском обществе и государстве, Церковь, однако, убеждена в конечной истинности и спасительности пути, открытого ей в Евангелии. <…> Если культура противопоставляет себя Богу, становится антирелигиозной или античеловечной, превращается в антикультуру, то Церковь противостоит ей. Однако подобное противостояние не является борьбой с носителями этой культуры, ибо «наша брань не против плоти и крови», но брань духовная, направленная на освобождение людей от пагубного воздействия на их души темных сил, «духов злобы поднебесных» (Еф.<…>

Христианская традиция неизменно уважает светское образование.<…>

С православной точки зрения желательно, чтобы вся система образования была построена на религиозных началах и основана на христианских ценностях. Тем не менее Церковь, следуя многовековой традиции, уважает светскую школу и готова строить свои взаимоотношения с ней исходя из признания человеческой свободы. При этом Церковь считает недопустимым намеренное навязывание учащимся антирелигиозных и антихристианских идей, утверждение монополии материалистического взгляда на мир (см. XIV.1). Не должно повторяться положение, характерное для многих стран в ХХ веке, когда государственные школы были инструментами воинственно-атеистического воспитания. Церковь призывает к устранению последствий атеистического контроля над системой государственного образования. » [39]

в) из интервью Патриарха Московского и всея Руси Алексия II:

в Журнале «Природа» N1.1995 читаем: «В традиции Церкви есть временное и вечное. В разные века взгляды христиан на отдельные стороны мироздания, зависевшие от современных им находок науки, менялись. Они будут меняться и впредь по мере того, как развиваются знания человечества. <…>

Церковь отнюдь не противоречит стремлению науки к их изучению. Церковь может и желает сотрудничать в научном познании мира, взращивать плоды изысканий всех наук, в том числе астрономии. Да и большинство ученых-астрономов едины с пастырями Церкви в неприятии астрологических умопостроений.<…>

Я не разделяю ни мнения о противоречивости религии и науки, ни попытки унифицировать их в некой неясной общности. И наука, и Церковь служат ближнему, служат народу. Церковь и наука тесно взаимосвязаны: это подтверждают ученые – члены Церкви. Мы можем сотрудничать ради создания общества, живущего во внутреннем согласии и в гармонии с окружающей природой, основанного на приоритете нравственности во всех поступках, словах и мыслях. Этого ждет Господь, давший нам этот мир. Этого, осознанно или неосознанно, желает каждый из нас [40].

В интервью газете «Татьянин день» «Вера и наука помогают друг другу» читаем:

«Вопрос: Порой молодые люди считают, что Церковь отстала от жизни, не хочет идти в ногу со временем. Что бы Вы могли ответить на это?

Ответ: Я совершенно не согласен с такой постановкой вопроса, которая, по существу, была весьма характерной для атеизированных представителей естествознания прошлого века. Тогда открытия в этой области, олицетворявшей собой науку того времени, безапелляционно противопоставлялись всем основам христианского вероучения, и, прежде всего, церковному пониманию бытия Божия, происхождения мира и человека. Мы хорошо помним огульные обвинения в адрес Церкви при советской власти – в «серости», «мракобесии», во «вражде к науке». <…>

О какой несовместимости науки и религии может идти речь на сегодняшний день? Наконец, и в России происходит активный и плодотворный диалог с ведущими представителями науки, ширятся контакты с Московским государственным университетом. В последнее время учреждена представительная Юбилейная комиссия по подготовке к празднованию 2000-летия Рождества Христова, куда вошли, наряду со священноначалием Русской Православной Церкви, президент Российской Академии наук, президент Российской Академии образования, ректор Московского государственного университета и многие другие. Нам предстоит совместно провести целый комплекс богословских, научных и культурных акций, посвященных осмыслению значения христианства в двухтысячелетней истории человечества.» [41]

г) Синодальная Богословская комиссия Русской Православной Церкви.

Приведем выдержки из доклада «Взаимодействие богословия с философией и светской наукой» митрополита Минского Филарета на Архиерейском Соборе 2004 года.

«Важным направлением деятельности Синодальной Богословской комиссии является диалог православного богословия со светской философией и наукой. <…>

Особо следует подчеркнуть важность для современного православного богословия осмысления теоретических результатов фундаментальной науки, прежде всего в области, касающейся вопросов происхождения Вселенной и происхождения жизни. На эту тему немало написано христианскими богословами, в том числе православными. Однако светская наука предлагает новые выводы и гипотезы, требующие богословского анализа и оценки. В то же время у православных верующих возникают вопросы, связанные с тем, насколько совместимы те или иные научные теории с православным вероучением.

В последнее время в адрес Синодальной Богословской комиссии были направлены обращения от ряда православных ученых-естественников, священнослужителей, имеющих ученые степени, и православных педагогов, в которых обращалось внимание на актуальность этой проблемы – как в плане ее содержательного, собственно богословского значения, так и в смысле важности разрешения этой проблемы для церковного сознания в целом. Откликаясь на эти обращения Комиссия провела 21 апреля 2004 г. первый семинар на тему «Шестоднев: богословие и наука», в котором приняли участие члены и консультанты Комиссии, а также православные педагоги и ученые. На семинаре обсуждались вопросы богословской проработки соотношения современных научных теорий эволюции и догматического учения Церкви о творении мира. Было отмечено, что среди верующих, в том числе имеющих специальное естественно-научное образование и ученые степени, существуют разногласия относительно совместимости некоторых научных теорий происхождения мира и его эволюции, с одной стороны, и вероучительных истин, с другой. Участники пришли к выводу о том, что необходимо осуществить дальнейшие исследования этих вопросов с целью формулирования общецерковной позиции.» [42]

Мы видим, что ведется очень конструктивный цивилизованный диалог, как со стороны Церкви, так и со стороны научного сообщества.

Приведем пример. 23 ноября 2005 года в стенах Московской Духовной Академии под председательством Митрополита Минского и Слуцкого Филарета, Патриаршего экзарха всея Белорусии, состоялся очередной пленум Синодальной Богословской комиссии Русской Православной Церкви. Основной темой пленарного заседания было обсуждение планов деятельности Комиссии в свете решений Архиерейского Собора Русской Православной Церкви, прошедшего в октябре этого года.

Участники пленарного заседания Богословской комиссии обсудили четыре основные группы задач. 1) повышение уровня научно-богословской работы в Церкви, общецерковной координации научно-исследовательской деятельности, организационно-материальной поддержки церковной науки; 2) развитие диалога и взаимодействия Церкви со светской культурой и наукой; 3) содействие разрешению актуальных проблем церковной жизни, темы электронного контроля и учета граждан, глобализации, места, роли и ответственности мирян в Церкви; 4) конференции, семинары и исследовательские проекты. <…>

Среди прочего было принято следующее решение: «Во исполнение решения Архиерейского Собора о развитии диалога с наукой считать приоритетными следующие темы исследований: а) аксиология и этика; б) человек и общество; в) статус рациональности и понятие науки; г) соотношение научной картины мира и христианского миропонимания».

Другой пример. 22 февраля 2006 в Институте философии РАН состоялся очередной семинар, организованный Институтом совместно с Синодальной Богословской комиссией Русской Православной Церкви. Семинар был посвящен взаимоотношению богословия и современной науки. С основными докладами на семинаре выступили директор ИФРАН академик РАН («Наука и религия в культуре техногенной цивилизации») и председатель Синодальной Богословской комиссии митрополит Минский и Слуцкий Филарет, патриарший Экзарх всея Беларуси («Наука и богословие: на пути к взаимопониманию»). (http://www. *****/print14963.htm )

В семинаре приняли участие академики РАН , , академик РАО , член-корреспондент РАН , а также представители МГУ, РАГС, Московской и Минской духовных академий, Российского православного института, Свято-Тихоновского гуманитарного университета, ЦНЦ «Православная энциклопедия», Издательского Совета РПЦ, Центра библейско-патрологических исследований Отдела по делам молодежи РПЦ, Библейско-Богословского института, Свято-Филаретовского института.

В докладе Митрополита Минского Филарета прочитанном на этом семинаре читаем:

«Тема нашего семинара – «Наука и богословие: от конфронтации к диалогу?». В самой формулировке темы уже присутствует определенное утверждение. Но мы пока поставили его под вопрос. Мы, скорее, находимся в ожидании, что современная наука и современное богословие от противостояния перейдут к диалогу. Насколько справедливо такое ожидание – это мы и должны постараться выяснить. <…>

Следует отметить, что тема нашего семинара весьма сложна и требует достаточного знания и мира науки, и мира богословия. Остановлюсь лишь на некоторых ее аспектах с позиции богословия.

В истории взаимоотношений религии и науки было несколько этапов. В Средние века наука понималась совсем не так, как в Новое время. Тогда предлагалась теория «двойственной истины». Это значит, что познавательные усилия естественного разума признавались столь же законными, как и религиозное познание согласно словам апостола Павла: «Верою познаём, что веки устроены словом Божиим» (Евр 11:3). Позднее творцы новоевропейского естествознания сформулировали иной научный подход – автономный по отношению к религии и богословскому познанию. Известная фраза Лапласа: «Я не нуждаюсь в гипотезе Бога», – в данном случае очень показательна. Здесь не говорится об отвержении Бога. Ученый может верить в Бога, но его научное мышление осуществляется в иной, особой области человеческой деятельности.

Такая позиция сохраняется в науке до сего дня. И сама по себе она не враждебна религиозной вере. Но в определенный исторический период ее омрачила другая позиция, которая была отождествлена с научной. Имею в виду сциентизм, то есть исповедание не столько самодостаточности науки, сколько единственной подлинности того знания, которое добывается посредством процедуры научного исследования <…>.

В европейской культуре конца XIX – первой половины XX века именно сциентизм как всеобъемлющее мировоззрение претендовал на то, чтобы заместить собою религию. Он объяснял и происхождение мира, и сущность человека, и устройство общества, и пути развития цивилизации. Так наука мифологизировалась, и сама превращалась в религию, точнее в квазирелигию. В таком случае она становится явным врагом религии как таковой. С позицией сциентизма богословие согласиться не может.

Но нечто подобное, к сожалению, можно обнаружить и в религиозном сознании. Сегодня мы порой встречаемся с такой религиозной точкой зрения, в соответствии с которой современной науке отказывают в каком бы то ни было знании, если таковое не согласуется с определенными религиозными представлениями. Но это крайняя точка зрения, и ее не следует отождествлять с богословием вообще. <…>

Наша задача в том, чтобы обозначить свои позиции и по возможности определить перспективы взаимных отношений, а, может быть, и взаимодействия науки и богословия. Осознание и выполнение такой задачи важно по существу. Это важно и для общества, поскольку и наука, и религия сегодня являются значимыми составляющими нашей культуры. <…>

Церковь не выступает против современного научного знания – скорее напротив. Если Церковь иногда «запаздывала» с признанием результатов научной работы, то это происходило скорее в силу присущего ей естественного консерватизма и заботы о неконфликтном развитии общества и культуры. Но сегодня этот консерватизм – как это ни парадоксально – работает на утверждение неопровержимых достижений науки. И это понятно. Церковь не меньше науки заинтересована в ограничении влияния различных псевдо-научных и псевдобогословских учений и практик, вроде оккультизма, магии, культа многообразных суеверий и тому подобного. Здесь наука и богословие являются союзниками, потому что богословие не в меньшей степени, чем наука, основано на человеческой рациональности.

Религию в познавательном отношении следует отнести к области вненаучного знания. <…>

Наука и религия – это два разных способа отношения к реальности, два пути ее познания и освоения. Можно сказать и по-другому: это два разных языка, два языковых мира. Синтез здесь невозможен. Задача в другом: правильно сопоставить эти две сферы человеческой интеллектуальной и духовной деятельности и достичь взаимопонимания между людьми науки и богословами.

Нам нужно учиться понимать другой язык. Только так мы сможем войти в мир иных смыслов, разобраться в такой логике, которая нам, может быть, непривычна. Здесь могут помочь те люди, которые владеют обоими языками. Например, среди верующих есть ученые, которые стараются выполнять роль посредников между религией и наукой. Если наука и богословие пойдут путем взаимного ограничения своих интеллектуальных притязаний, тогда, возможно, они достигнут не только взаимопонимания. Они смогут взаимно дополнять друг друга в нашей культуре. <…>

Специфика взаимоотношений науки и богословия, научного и религиозного знания заключается в том, что их сферы одновременно и различны, и накладываются друг на друга. Существуют темы, которые равно значимы и для науки, и для богословия. Например, происхождение природного мира, антропологическая проблематика, сохранение целостности творения. В тех областях, где наука и богословие встречаются, желательно не только взаимопонимание, но и взаимодействие. Ведь сегодня наука, судя по всему, делает поворот: от жесткого отношение к природе как к мертвому «объекту» исследования и технического воздействия – к пониманию природы как соразмерной человеку живой целостности. А богословие всегда сохраняет это понимание космоса, к которому нельзя относиться просто прагматически, но обязательно – с благоговением, как к дару Божию, и потому святыне.

Богословие может также опосредованно взаимодействовать с современной наукой в вопросах ее философских оснований. Ведь богословие и философия – родственники. В отличие от науки, философия обращается к фундаментальному вопросу о Бытии как таковом. <…>

В заключение резюмирую сказанное:

- наука и богословие не являются антагонистами, если они ясно осознают сферу своей компетенции;

- религиозное познание относится к области вненаучного знания;

- как и у науки, у богословского знания – свой язык, который нужно изучать, чтобы понять, что говорит богословие;

- у науки и богословия есть общие темы, которые нужно рассматривать в диалоге.

И, наконец, мы призваны достичь взаимопонимания и, возможно, сотрудничества на основе общей обеспокоенности судьбой человека, природы и культуры. » [26]

IV. О взаимоотношении научного знания и вероучительных вопросов

Принципы взаимоотношения научного знания и вероучительных вопросов не раз обсуждались как в церковной, так и в научной среде. В вышеприведенных церковных текстах этот вопрос частично рассмотрен. Мы, оставаясь в рамках диалогического подхода, предлагаем познакомиться с наиболее типичными мнениями как с одной, так и с другой стороны.

1. В докладе Председателя Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата архимандрита Иоанна (Экономцева) на Восьмых Рождественских Чтениях «Православие и наука на пороге третьего тысячелетия» читаем:

«Никто из жителей современного мира не может усомниться в том, что наука – это неотъемлемый компонент нашей жизни. В ХХ веке наука развивалась необычайно быстро, она колоссально усложнилась и стала играть огромную роль в жизни общества. Появилась настоятельная потребность в христианском осмыслении того, что же такое наука, что она собой представляет и какое знание она дает человеку.

Современная наука уходит своими корнями в античность или даже в более отдаленные времена. Ростки научного знания возникли еще в древнем мире. <…> Для формирования науки необходимы были коренные изменения в мировоззрении, которые и принесло христианство.

Христианский монотеизм (я оставляю сейчас за скобками влияние на формирование науки других монотеистических религий, и в частности ислама, в средние века) освободил природу и самого человека для научного исследования. Мир и человек стали доступными для познания научными методами. Христианское учение о творении открыло дорогу эксперименту и построению математических моделей различных явлений, позволило людям вторгаться в тайны мироздания и изучать этот мир. <…>

Именно наука в период новой истории стала силой, определяющей развитие цивилизации и устремленной к обретению человечеством совершенного блага. И тому порукою служил экстенсивный рост научного знания (с конца XVII века объем его удваивался каждые десять-пятнадцать лет). Будучи теснейшим образом связанной с техническим прогрессом, наука все больше охватывала все сферы человеческой жизни и все больше использовалась как базис для мировоззренческих построений. Исходя из таких абстрактных представлений некоторые мыслители в век Просвещения вступили на путь противопоставления науки христианству. <…>

Немало людей считали науку не только высшим и единственным путем постижения реальности, но своего рода религией, и отрицали все, что выходит за ее рамки. В XX веке идеи Просвещения стали терять свои позиции. Для самих ученых становилось все более очевидно, что научное познание имеет свои границы, что научные теории, в конечном счете, всегда условны, а не абсолютны. Даже математические доказательства являются всего лишь несомненными выводами из аксиом, которые принимаются на веру и сами не могут быть доказаны, а научные утверждения порой не что иное, как наиболее вероятные выводы из правдоподобных предположений. При этом следует учесть, что вероятность каждого такого теоретического вывода тем меньше, чем сложнее предмет исследования. Не случайно знаменитый американский физик, лауреат Нобелевской премии Фейнман любил напоминать своим студентам: «Если вы думаете, что наука всегда достоверна, – вы глубоко ошибаетесь». После теоремы Геделя о неполноте любой достаточно развитой аксиоматической теории это стало уже фактом, общепринятым в ученом мире. Однако укоренившееся понимание непогрешимости науки до сих пор еще остается в сознании людей.

Как же должны строиться отношения между наукой и религией?

Несомненно, и у науки, и у религии своя специфика, и границу между ними можно провести достаточно определенно. Пути постижения мироздания, методы, цели и задачи, стоящие перед религией и наукой, различны. Ясное осознание этих различий является, пожалуй, самым важным условием взаимопонимания ученых и богословов и позволяет им избегать конфликтов.

Особенность науки заключается в том, что ее объяснения касаются только естественных, «земных» причин. Она не может допускать в свои объяснения чудеса, Промысл, волю Божию. Ученый обязан найти исключительно естественную причину изучаемого им феномена. Даже если врач, будучи человеком верующим, видит, что в исцелении больного помог Бог, он, как ученый, обязан предложить естественную причину выздоровления. Научное познание выводит все сверхъестественное и чудесное за пределы своей компетенции. События мировой истории не рассматриваются учеными как соработничество Бога и человека на пути к спасению. Научное сообщество откажется принять такое объяснение, ибо забота ученого – изучение цепочек естественных причин и исследование законов нашего земного бытия.

Говоря о возникновении и развитии Вселенной, наука всегда дает этому свое, «естественное» объяснение. И поэтому, конечно, гипотезы ученых не могут совпадать с содержанием первой главы книги Бытия. Язык науки и язык веры принадлежат к разным сферам человеческого опыта. Наука имеет свои критерии и методы, характеризуется своими специфическими приемами исследования. Отвечая на вопрос, как происходит становление нашего мира, она описывает на своем, «научном» языке законы его функционирования и изменения таким образом, что волю Творца в этом увидит только верующий человек. Священное Писание прежде всего отвечает на вопрос: Кто сотворил мир. Для христианства вопрос о том, как появились различные виды и формы жизни, в том числе и человек, не имеет принципиального значения, при условии, конечно, что Законодателем и Устроителем всего мироздания является Бог» [27].

2. Приведем обширную выдержку из книги митрополита Антония Сурожского «Человек перед Богом». В главе «О вере», читаем:

«В течение тысячелетий, миллионов, может быть, лет, о которых говорят и Священное Писание, и наука, человек ищет своего пути в становлении, вырастает в меру своего человеческого достоинства.» [33]

» … ученый не мог бы ничего создать, если бы не было у него веры, как ее определяет Священное Писание (как бы это ни было неожиданно для неверующего): как уверенность в вещах невидимых (Евр. 11,1). Все научное исследование, вся настроенность ученого направлены именно на вещи невидимые. Вокруг нас – целый мир еще для нас таинственный; многое в нем известно, еще больше подлежит открытию. И вот то, что подлежит открытию, и есть то невидимое, в котором ученый уверен; он уверен, что оно существует, что где-то есть нечто, что надо и можно открыть.

… научное исследование основано тоже и на надежде, то есть на предвкушении, радостном, напряженном ожидании того открытия, которое будет сделано, при уверенности, что есть что открыть…

… надо сделать различие, которое очень важно, между реальностью и истиной, между сомнением и тупой самоуверенностью. Дело в том, что вокруг нас целый мир… Это реальность. Для верующего эта реальность включает в себя также Бога. Для неверующего это только материальная реальность, но она все равно, так же как для верующего – предмет изыскания. Каждый раз, когда мы делаем какое-нибудь открытие, мы его прибавляем к сокровищнице того, что мы знаем; но (так же как в жизни) нельзя просто обладать бесконечным количеством разрозненных фактов – их надо соединить между собой какой-то логической связью, собрать в какие-то теории, гипотезы, как говорят сейчас на Западе, в «модели», то есть в структуры, которые позволяют как бы сразу видеть целокупность какого-нибудь предмета. Каждый раз, как мы это делаем, мы выражаем какую-то истину, относящуюся к реальности; и мы говорим, что поскольку реальность известна – она есть. Но ученый-то знает, что истина, то есть то, что он может сказать о реальности, всегда приблизительна; она никогда не совпадает с самой реальностью; это временная попытка реальность выразить. Причем ученый знает, что все факты, которые собраны в одну целую картину, как факты принадлежат реальности; а то, как они между собой собраны, подлежит какой-то доле сомнения. И настоящий, хороший ученый в тот момент, когда он создал или теорию, или картину мироздания, или мировоззрение, сразу же подходит к нему критически, то есть систематически ставит его под вопрос, в конечном итоге – сомневается. Но предмет его сомнений, разумеется, не реальность, которая от его сомнений не меняется. Под вопрос он ставит не самую реальность, а свое представление о ней и то, как он сумел его выразить.

И вот это сомнение, эта попытка, это желание, намерение поставить под вопрос ту картину мироздания, которую он на сегодняшний день создал, как раз и движет вперед науку. Причем в ученом это сомнение систематично: как только он создал сколь-нибудь стройную картину или теорию, он сразу ставит вопрос: какие в ней логические ошибки? Может ли он сам в ней обнаружить нечто, что не позволяет эту теорию или образ мышления принять? А если он сам или другие не находят в ней логической, структурной ошибки, он с радостью пускается в дальнейшее исследование, которое непременно это его мировоззрение поставит под вопрос в тот момент, когда он обнаружит в окружающей реальности новый, неожиданный, не укладывающийся ни в какие рамки его представлений факт. Но вместо того, чтобы пугаться этого, он оптимистически, радостно его приемлет. Сомнения ученого в этом смысле полны смелого оптимизма, потому что он не ратует за то, чтобы его теория оставалась неприкосновенной или мировоззрение осталось неизменным. Он ратует за то, чтобы реальность все глубже, все подлиннее, все точнее нашла свое выражение.

Таким образом, в представлении ученого есть творческое соотношение между, с одной стороны, реальностью – то есть всем, что есть, известным и неизвестным ему, истиной или истинами; всем, что уже обнаружено и нашло свое интеллектуальное, техническое выражение, и, с другой стороны, сомнением; потому что каждый раз, когда сомнение подрывает уверенность (вернее, самоуверенность, отсутствие критического подхода в ученом), каждый раз, как оно ставит под вопрос то, что он уже структурно выразил, оно открывает ему возможность сделать новые открытия.

… вся научная работа основана на вере, вдохновленной надеждой, и, вместе с тем, она движима творческим, смелым, оптимистическим, систематическим, радостным сомнением. <…>

Есть картина французского художника Жерико «Скачки в Эпсоме». Как указывает название, мы видим несущихся через поле лошадей; мы видим их в движении; мы как-то переживаем их галоп; но если мы сделаем попытку сравнить картину Жерико с фотографией, мы обнаружим, что никогда никакие лошади так галопом не несутся. В чем дело? А вот в чем: Жерико хотел передать нам чувство галопа, и он сумел это сделать, но в ущерб анатомической правде. С другой стороны, движение можно зафиксировать – например, сфотографировать – и из самого умилительного момента сделать момент комический (как можно человека в самый значительный момент его жизни сделать только смешным). Движение замороженное – ложь; движение, которое мы выражаем как движение, не соответствует в точности тому, как оно происходит.

И поэтому, каждый раз, как мы говорим об истине, будь то философской, будь то религиозной, будь то научной, мы должны сделать поправку на то, что мы или замораживаем движение, или неточно выражаем как бы анатомическую, структурную, неподвижную действительность. И притом делаем это всегда с той или иной точки зрения: во-первых, в пределах категорий нашего ума; во-вторых, в пределах нашего языка, а в-третьих, иногда (но не так редко) в пределах наших обычных представлений.

Это я вам могу изъяснить примером, который может показаться смешным, но имеет некоторую человеческую глубину. Один миссионер мне рассказывал, как священник-негр представлял его перед проповедью своему приходу, собравшимся верующим. Миссионер был белым, верующие были черными. И священник им сказал: «Не смущайтесь тем, что он бел, как бес, – его душа такая же черная, как наша». Мы сказали бы наоборот; он выразил некую истину со своей точки зрения. Это же мы делаем и в науке, и в философии постоянно; мы не можем говорить без предвзятой точки зрения; мы не можем говорить иначе как с какой-то точки зрения. Но эта точка зрения тоже должна стать в какой-то момент предметом сомнения, она должна быть поставлена под вопрос, потому что иначе истина, которую мы выражаем, с определенной точки зрения уже станет ложью.

…человек должен быть честным до конца, честным безусловно, с готовностью самого себя поставить под вопрос, свои убеждения поставить под вопрос. Это можно сделать, если мы верим, что есть нечто незыблемое, являющееся предметом нашего изыскания. Человек боится сомнения только тогда, когда ему кажется, что если поколеблется уже созданное им мировоззрение, то колеблется вся реальность, колеблется все, и ему уже не на чем стоять. Человек должен иметь добросовестность и смелость постоянно ставить под вопрос все свои точки зрения, все свое мировоззрение, все, что он уже обнаружил в жизни, – во имя своего искания того, что на самом деле есть, а не успокоенности и «уверенности».

Это чрезвычайно важно в научном исследовании; это чрезвычайно важно в философском мышлении; и это не менее важно в религиозном опыте. Мы не можем перерасти ограниченность нынешнего дня, если боимся поставить под вопрос его содержание. В плане религиозном: один из писателей IV века, святой Григорий Нисский, говорил, что если мы создадим полную, цельную картину всего, что узнали о Боге из Священного Писания, из Божественного Откровения, из опыта святых, и вообразим, что эта картина дает нам представление о Боге, – мы создали идола и уже не способны дознаться до настоящего, Живого Бога, который весь – динамика и жизнь. И то же самое можно сказать о философских мировоззрениях: как только философское мировоззрение делается абсолютной истиной, не может быть поставлено под вопрос, это значит, что человек уже не верит ни в прогресс, ни в возможность углубления, а живет как бы оборотясь назад, глядя на то, что когда-то было сказано, обнаружено, объявлено незыблемой истиной, будто смотреть вперед незачем, опасно! Будто надо смотреть только назад, чтобы не потерять из виду то, что когда-то было сказано кем-то, коллективом или отдельным лицом. Это трусость перед жизнью, это страх перед истиной, это отрицание многогранности и глубины самой реальности.

… И вот в этом сличении объективного, которое требует от нас предельной добротности, предельной честности, предельной внутренней и внешней правды, разгорается такая радость веры, которой нельзя достичь никак иначе. Это мы видим в ученом, который от всей души, всем умом, всей смелостью своей <…> добивается истины <…>

Вот откуда рождается смелая, ликующая радость веры; и это, повторяю, доступно каждому: эта вера, этот подход является началом всякой творческой жизни. Для верующего эта радость покоится, в конечном итоге, в Самом Боге, Который является Тем, Кто все создал – и меня, и все, что вокруг меня находится, и каждого человека; для Которого все: и материальное, и духовное, и душевное, и человек, и общество, и наука, и природа, и искусство, – все имеет смысл и значение в человеческом становлении, и Который является как бы последним, глубинным динамическим импульсом, требующим от меня, чтобы я открылся, чтобы я уразумел, чтобы я встретился лицом к лицу, чтобы в этом дерзновении веры я обрел новое знание, новую полноту жизни и новую полноту веры» [33].

3. Мнения представителей науки мы представим тремя обширными цитатами, первая из которых раскрывает методологический взгляд на научное познание.

Кандидат биологических наук пишет:

«Принцип актуализма (термин этот был введен в 1830 году Ч. Лайелем) заключается в том, что при любых реконструкциях событий прошлого мы исходим из того, что в те времена должны были действовать такие же законы природы, что и ныне; сам Лайель кратко формулировал его как «Настоящее есть ключ к прошлому». <…>

Непосредственно в прошлое заглянуть невозможно, машина времени – это несбыточная мечта человечества. Любые наши суждения о прошлом есть лишь более или менее вероятные предположения, основанные на интерпретации фактов и событий современности. Динозавры (столь полюбившиеся широкой публике после «Юрского парка») – это, вообще-то говоря, лишь куски песчаника, напоминающие своей формой кости современных рептилий; все же остальное – чистые домыслы. Понятное дело, что цена домыслам режиссера С. Спилберга и академика от палеонтологии несколько разная, однако экспериментально проверить нельзя ни первые, ни вторые – ни сегодня, ни в будущем. Поэтому для начала нам следует решить для себя принципиальный вопрос: познаваемо ли прошлое вообще? При этом необходимо признать, что на логическом уровне проблема неразрешима, то есть это вопрос не разума, а веры.

Если ответ будет «нет», то мы можем дальше по собственному усмотрению населять прошлое атлантами и лемурийцами, разумными спрутами и крылатыми огнедышащими драконами, а можем, наоборот, отрицать существование всего, что не упомянуто – черным по белому – в Ветхом Завете. Пожалуйста; мы теперь находимся в сфере мифологии, можно ни в чем себе не отказывать. <…>

Если же мы примем, что прошлое принципиально познаваемо, и останемся при этом на позициях рационального мышления (то есть будем полагаться не на «откровения свыше», а на свои собственные наблюдения и умозаключения), то упомянутый выше кусок песчаника немедленно превратится в бедренную кость тиранозавра. Структура ее поверхности позволит нам сделать выводы о местах прикрепления мышц, и соответственно, о типе походки, скорости передвижения и возможных способах охоты; внутренняя структура кости – о характере кровоснабжения, и соответственно, о возможной теплокровности этих существ. Ископаемая древесина с годичными кольцами позволит заключить, что климат в этом месте тогда был сезонным, а ископаемый коралловый риф – что температура окружающей его морской воды превышала 20 градусов. Все эти выводы будут основаны на аналогиях – на том, как ведут себя кости позвоночных, древесина и коралловые рифы в наши дни. Но вправе ли мы исходить из такой предпосылки? Не только вправе – мы обязаны поступать именно так, и вот почему.