Опыт логического анализа рассуждений (стр. 8 )

Во-первых, он еще раз указывает на неоднородность состава многих процессов мышления и, в частности, при анализе процесса соотнесения заставляет, по-видимому, различить реальные и формальные операции. С точки зрения продукта и те и другие являются мыслительными операциями, поскольку и те и другие дают в итоге новые реальные единичные знания. Но первые начинают непосредственно с объектов, а вторые — с уже готовых знаний или, точнее, с готовых языковых выражений. По материалу первые представляют собой действия с объектами, и поэтому они, в принципе, могут выделять в объектах какое-то содержание, вторые представляют собой действия с языковыми выражениями, со знаками, к примеру, объединение и исключение, — они не имеют аналогов в действиях с самими объектами и поэтому в принципе не могут выделять в объектах нового содержания. Первые предполагают в качестве своего условия простую форму, не содержащую связи значения и предназначенную только для фиксации выделенного в объектах содержания, вторые предполагают сложную форму или формальное знание, обязательно со связью значения, позволяющей переходить от одного элемента формы к другому. Первые выделяют в единичных объектах определенное содержание, вторые приписывают им какое-то содержание. Одним словом, первые являются собственно познавательными, мыслительными операциями, вторые — играют роль таких операций в контексте процесса соотнесения.

Во-вторых, этот вывод и основанное на нем различение реальных и формальных операций заставляет нас еще раз существенным образом уточнить понятие исходного материала, введенное при изложении начальных принципов метода. Там мы отождествляли исходный материал со знанием. В определенных границах это было оправданным и даже необходимым: оно дало нам возможность хотя бы грубо отграничить друг от друга различные части внутри рассматриваемого нами сложного процесса мышления и проанализировать строение этих частей с точки зрения состава входящих в них языковых выражений. Успех этого этапа анализа, пусть относительный, служит достаточным подтверждением правильности этого отождествления как первого приближения в решении вопроса. Но вместе с тем дальнейший анализ показал, что такое понимание исходного материала, даже после того, как на основе принципа двухплоскостности мы уточнили само понятие знания, неизбежно приводит к тому, что мы ограничиваем сам процесс мышления, если брать его с точки зрения состава операций, только формальным движением и не можем схватить объективно-содержательных операций. Ведь последние как раз характеризуются тем, что они начинают не с готовых языковых выражений, а с самих объектов, и поэтому, естественно, выпадают из сферы анализа, если мы ограничиваем исходный материал одними лишь знаниями. Следовательно, чтобы иметь возможность охватить анализом также и реальные мыслительные операции, мы должны расширить понятие исходного материала, сказав, что для одних операций — формальных — им являются знания, а для других — реальных — сами объекты.

Первое определение исходного материала не давало нам возможности выявлять реальные операции и исследовать их структуру, в частности, все то в этих операциях, что относилось к «нижней» плоскости объектов и действий с ними. Поэтому произведенное уточнение понятия исходного материала является исключительно важным: только оно дает возможность выделить ту действительность, в которой лежат реальные операции. Но применить его в ходе анализа самого текста оказывается не так-то просто. Дело в том, что в языковом тексте как таковом мы не можем найти и выделить сами объекты. Выявление их, и то лишь в подразумеваемом плане, возможно только на основе сложного смыслового анализа текста, учитывающего кроме того весьма необычные логические характеристики объекта (более подробно мы будем говорить об этом несколько ниже). Поэтому употреблять это различение непосредственно на первом этапе анализа текста невозможно. Единственное, что мы можем и должны сделать в плане уточнения методологии этого этапа анализа, — это указать на то, что сам исходный материал процесса мысли сложен и неоднороден по своему составу и что требование найти исходный материал какого-либо процесса означает, что в общем случае надо найти по меньшей мере четыре различных его компоненты: 1) языковое выражение, выступающее в роли формального и соответственно краевого знания (в узком смысле этого слова) и превращающее этот процесс в определенном аспекте в процесс соотнесения; 2) объекты, в которых мы выявляем определенные свойства, — в данном случае зафиксированные в первой части общего формального знания; 3) познавательные действия, посредством которых мы выявляем эти свойства в объектах; 4) языковое выражение, фиксирующее выявленные свойства.

Элементы, перечисленные под п. п. 2), 3) и 4), дают нам фактически структуру исходного знания, т. е. то, что мы с самого начала фиксировали в понятии исходного материала. Элементы, идущие под п. 1), при первом уточнении были вынесены в краевое знание, но теперь могут быть охарактеризованы как особые элементы исходного материала. Перечисляя элементы исходного материала, мы отнюдь еще не выявляем операцию, приводящую к образованно исходного знания, и тем более не делаем шагов в анализе структуры этой операции; мы только указываем, что за этим и именно за этим знанием должна скрываться «реальная» операция мышления. Тем самым мы выделяем предмет для второго этапа анализа текста, который направлен на выяснение структуры реальных мыслительных операций и начинается лишь после того, как выделены, обозначены и тем самым отграничены друг от друга все процессы и операции, входящие в анализируемый текст. Каким должен быть такой анализ — этот вопрос мы будем обсуждать в другой связи, здесь же нам важно лишь уточнить само понятие исходного материала.

В-третьих, сделанный выше вывод о характере исходного и конечного материала процесса мышления позволяет по-новому подойти к проблеме целостности (и соответственно частичности) любых операций и процессов мышления. Это исключительно сложный, но вместе с тем, по-видимому, и самый важный вопрос. Возьмем, к примеру, разбираемый процесс соотнесения. Если судить по результатам предшествующего анализа, то он состоит по меньшей мере из трех операций: одной реальной и двух формальных. Что образует единство и целостность этого процесса как особого движения мысли — или, может быть, он представляет собой простой агрегат этих операций? От ответа на этот вопрос зависит очень многое в плане и методах всего дальнейшего исследования. Но ответить на него не так-то просто. По сути, этот вопрос теснейшим образом связан с другим: как сочленяются, как связываются между собой операции, входящие в процесс соотнесения или в какие-либо другие сложные процессы мысли? Достаточно так поставить вопрос, чтобы стало ясным, что решение его должно вылиться в длительное и трудное исследование операциональной структуры процесса соотнесения и многих других процессов мысли. Дело затрудняется еще и тем, что мы пока не начинали систематического исследования ни структуры, ни функций этих операций и, более того, по характеру нашего теперешнего движения даже не можем мечтать о таком исследовании. Все это — задача восходящего генетического выведения. А пока мы не знаем ни структуры, ни функций операций, выделенных в процессе соотнесения, и у нас нет подходящей символики для их изображения, но мы должны знать, какие операции и процессы мысли являются целостными, а какие нет, так как от этого во многом зависит весь наш дальнейший функциональный анализ. В этих условиях, как оказывается, можно использовать в качестве критерия целостности операций и процессов мысли сформулированное выше положение о том, что исходным и конечным материалом процесса мышления должны быть сами объекты, и таким путем решить проблему, обойдя задачу исследовать способы сочленении операций внутри процессов.

Этот подход становится особенно ясным, если воспользоваться для пояснения схематическими изображениями. Например, в процессе соотнесения

ни одна из выделенных выше операций, включая и первую — реальную, с точки зрения этого определения не является целостным процессом мысли: первая, если брать ее изолированно, не содержит обратного движения к объекту, вторая, взятая отдельно, не имеет объекта ни в своем начале, ни в конце, а третья, опять-таки если рассматривать ее саму по себе, не имеет начального движения от объекта. Но та же самая первая операция станет целостным процессом мысли, если она будет осуществляться не в контексте процесса соотнесения, а сама по себе и для себя. В этом случае она будет содержать как прямое движение от Х к знаку (A), так и обратное движение от (A) к Х, и ее нужно будет изобразить в схемах

Если описывать наглядный вид самой схемы, то можно сказать, что целостным процессом мысли являются операции или комбинации операций, представляющие собой как бы «замкнутые кольца».

Подобным же целостным процессом мысли может стать комбинация из первой и второй операции в том случае, когда мы будем относить к объекту Х все формальное выражение (A) ® (B). Схематически этот процесс можно будет изобразить примерно так:

В свете этих положений о целостности и частичности операций и процессов мысли мы можем по-новому подойти также и к оценке различия между реальными и формальными операциями. Уже самого поверхностного рассмотрения приведенных выше схем достаточно, чтобы заметить, что реальная операция, если брать ее саму по себе, всегда может стать целостным процессом мысли: для этого она должна только включать в себя заключительное отнесение к объекту, что полностью соответствует ее строению. Формальные операции, если брать их сами по себе, напротив, никогда не могут стать целостными процессами мышления: их природа в принципе не допускает движения от объектов. Поэтому они всегда остаются частичными мыслительными операциями и могут образовывать процессы мышления только в связи с какими-либо реальными операциями. Этот вывод позволяет нам также утверждать, что формальные операции нельзя рассматривать в одном ряду с «реальными», собственно мыслительными операциями или с целостными процессами мышления.

Обобщая анализ процесса соотнесения, мы можем сказать, что вместе с реальными операциями (одной или несколькими) в один сложный процесс мышления могут сочленяться не только две формальные операции из действий типа «объединения» и «исключения», но, очевидно, и целые цепи их, которые схематически можно будет изобразить так:

И какими бы длинными ни были эти цепи, и они всегда будут представлять собой единый целостный процесс, если только у них будет всего одно движение от объекта и одно «возвращение» к объекту, и каждый раз такой процесс мысли будет представлять собой как бы замкнутое циклическое движение [31].

Этот вывод значительно продвигает нас в понимании возможного строения одного из простейших процессов мысли, а именно процесса соотнесения, и дает некоторое вспомогательное средство для анализа других, более сложных процессов. Вместе с тем, мы еще очень мало продвинулись как в выяснении того, что такое объект знания и каковы методы его выявления, так и в анализе эмпирически заданного нам текста. Поэтому мы должны вернуться к рассматриваемому краевому процессу.

19.

Все выводы предыдущего параграфа были получены нами в предположении, что рассматриваемый краевой процесс (I) (см. схемы 6(1), 31, 32) подобен процессу соотнесения и что, следовательно, все то, что мы говорим о последнем, будет справедливо и в отношении первого. Производя это замещение, мы в то же время подчеркивали, что на самом деле рассматриваемый краевой процесс по меньшей мере в двух существенных моментах отличается от процесса соотнесения и что поэтому тезис об их подобии может быть принят только в первом приближении. Но само это приближение, считали мы, возможно, так как между сторонами краевого процесса, которые мы рассматривали в модели процесса соотнесения, и теми сторонами, от которых мы сознательно отвлекались, существует отношение абстрактного и конкретного, и, следовательно, опущенные пока особенности краевого процесса могут быть учтены на втором этапе анализа путем конкретизации характеристик процесса соотнесения. Теперь мы должны осуществить эту конкретизацию.

Для этого прежде всего, в соответствии с соображениями, изложенными в предыдущем пункте, упростим символику, посредством которой мы изображали анализируемый краевой процесс. Его схема будет выглядеть тогда так:

От предыдущей схемы она отличается только тем, что опущены знаки переменных и постоянных и добавлена штриховая стрелка вниз от (L), обозначающая условное отнесение (L) к его предполагаемому объекту

Теперь сопоставим между собой схемы краевого процесса (I) и процесса соотнесения и постараемся выяснить, что представляют собой те стороны исследуемого краевого процесса, от которых мы отвлеклись на первом этапе анализа.

С самого начала бросается в глаза то обстоятельство, на которое мы уже указывали выше, при сведении краевого процесса к процессу соотнесения: различие между ними в количестве и характере объектов. В процессе соотнесения имеется всего один объект, в краевом процессе — несколько. Пока трудно сказать, сколько именно, так как еще недостаточно выяснены критерии выделения и определения объектов в сложных мыслительных процессах, но, во всяком случае, это можно утверждать с уверенностью, — не один.

Другое обстоятельство, тоже с самого начала бросающееся в глаза, это различие в количестве знаний, которые могут рассматриваться как собственно исходные, и, соответственно, в количестве реальных операций, создающих эти знания. В процессе соотнесения имеется всего одно исходное знание, и соответственно этому мы выделяем в нем всего одну реальную операцию. В краевом процессе (I) таких знаний и операций несколько. Мы опять-таки не можем с уверенностью сказать, сколько именно, так как не имеем необходимых критериев для разложения сложных знаний на простые составляющие. Но характерно, что уже самый поверхностный подход позволил нам выделить в рассматриваемом краевом процессе два исходных знаний (если не две группы таких знаний!). А более точный ответ требует специального анализа эмпирического материала и выработки новых логических понятий.

По-видимому, решения обоих поставленных выше вопросов — о количестве объектов в рассматриваемом краевом процессе и количестве исходных знаний и реальных операций — тесно связаны друг с другом: чтобы выделить объекты, нужно проанализировать структуры соответствующих знаний, а чтобы проанализировать структуры знаний, нужно выделить их объекты.

Попробуем сделать это, опираясь на эмпирический материал. При первом подходе к краевому процессу (I) мы выделили в нем два собственно исходных звания: 1) утверждение относительно треугольников TEH и SLT — что они подобны и 2) утверждение относительно сторон EH, TH и LT, ST — что они соответственные. Эти два знания схематически в упрощенной символике были изображены как

Но почему именно эти знания были выделены в качестве исходных, в чем основание для такого именно анализа и изображения первой части рассматриваемого краевого процесса? Ведь можно произвести совершенно другое расчленение и выделить, к примеру, такие знания:

(1) TEH — треугольник

(2) SLT — треугольник

(3) EH — сторона треугольника

(4) TH — сторона треугольника

(5) LT — сторона треугольника

(6) ST — сторона треугольника

(7) Треугольник TEH подобен треугольнику SLT

(8) EH, TH и LT, ST соответственные стороны треугольников TEH и SLT.

Тогда в рассматриваемом краевом процессе оказалось бы сразу восемь исходных знаний, и мы должны были бы искать, соответственно, восемь реальных операций, создающих эти знания.

Но и приведенное выше разложение не является окончательным. Так, нетрудно заметить, что знание (7) является сложным, что оно само получается опосредствованным путем, по структуре очень напоминающим процесс соотнесения, и что, следовательно, при более тщательном анализе этот процесс должен будет дать (кроме общего формального знания) целый ряд единичных реальных и поэтому в определенном смысле «исходных» знаний. При одном из возможных вариантов это будут следующие знания:

(7.1) ETH — угол треугольника TEH

(7.2) TEH — угол треугольника TEH

(7.3) LST — угол треугольника SLT

(7.4) SLT — угол треугольника SLT

(7.5) ÐETH равен ÐLST

(7.6) ÐTHE равен ÐSLT [32].

Таким образом мы получим уже не восемь, а четырнадцать исходных знаний и должны будем проанализировать, соответственно, четырнадцать реальных операций. Но оканчивается ли на этом процесс возможного разложения? По-видимому, нет. По всей вероятности, можно будет разложить еще дальше процессы получения знаний (1), (2), (8), а при определенных условиях также и процессы получения знаний (7.5) и (7.6). Это еще более увеличит число исходных знаний и порождающих их операций.

Но что может гарантировать нам, что это разложение будет, наконец, полным и последним? В чем можно найти объективные критерии простоты тех или иных знаний и операций?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы должны изменить сам план и предмет исследования. Мы должны оставить в стороне вопрос о количестве реальных знаний и порождающих их операций в рассматриваемом краевом процессе и поставить целый ряд более общих вопросов методологического порядка. Мы должны выяснить принципы и основания подобного разложения, применимые при анализе самых разнообразных процессов мысли. А для этого мы должны исследовать возможные типы структур процессов мышления, содержащих не одно, а много реальных знаний.

Начнем с некоторых соображений по рассматриваемому процессу. Уже самого поверхностного анализа перечисленных выше знаний достаточно, чтобы увидеть, что между ними существуют определенные зависимости. Например, знания (3), (4), (7.1) и (7.2) предполагают в качестве своего необходимого условия знание (1), а знания (5), (6), (7.3) и (7.5) предполагают знание (2). Знание (7), как мы уже сказали, предполагает в качестве своего условия, по крайней мере, восемь других знаний, причем внутри этой группы существует своя особая субординация. Знание (8) предполагает в качестве своего условия все перечисленные выше знания, включая и знание (7), и кроме того, по-видимому, еще ряд знаний, которые мы не выделили и не рассматривали. Но такое положение дел дает нам повод предположить, что существует также определенная зависимость и между операциями, порождающими эти знания. Ведь для того, чтобы определить EH как сторону треугольника, надо предварительно выделить сам этот треугольник или, чтобы путем каких-то действий определить соответственность сторон EH , TH и LT, ST, нужно предварительно выделить сами эти стороны как определенные стороны подобных треугольников, и, следовательно, первая операция имеет смысл и значение лишь после и на основе второй, точнее — лишь в связи с результатом этой второй операции; но это и значит, что между ними в контексте данного процесса мышления существует определенная зависимость.

Подобная же зависимость существует и между объектами, входящими в рассматриваемый процесс, хотя с выделением самих объектов и анализом их дело обстоит значительно сложнее. В соответствии с нашим пониманием структуры знания, каждое реальное знание должно иметь свой объект. На первый взгляд кажется, что их нетрудно определить: объект знания (1) — сам представленный на чертеже треугольник TEH, объект знания (2) — сам чертеж треугольника SLT, объекты знаний (3), (4), (5), (6) — соответствующие стороны этих треугольников, данные точно так же в чертежах, а объекты знаний (7.1), (7.2), (7.3) и (7.4) — «чертежные» углы; здесь все пока выглядит исключительно простым. Но когда мы переходим к знаниям (7.5), (7.6), (7), (8) или тем более привлекаем к рассмотрению продукт всего процесса — знание «EH:TH = LT:ST», — то положение оcложняется. Продолжая линию, намеченную выше, мы должны были бы сказать, что их объектами являются «равенства определенных углов», «подобие треугольников TEH и SLT», «соответственность сторон этих треугольников» и, наконец, «равенство отношений EH к TH и LT к ST». Результат — совершенно неприемлемый для нас, так как объект знания отождествлен здесь с содержанием.

И кроме того, возникает следующий вопрос: если объекты знания вводятся таким образом, то почему тогда мы разделили первую часть рассматриваемого краевого процесса на два движения и выделили соответственно два объекта, а не предположили сразу, что исходным объектом является сама «соответственность сторон подобных треугольников TEH и SLT», и в соответствии с этим не рассмотрели всю эту первую часть как одно знание? В этом случае мы имели бы в первой части краевого процесса (I) одно движение, и с этой точки зрении он ничем не отличался бы от процесса соотнесения.

Вывод отсюда может быть только один: объекты знания нельзя выделять таким образом, их нужно выделять как-то иначе.

На первый взгляд довольно естественным кажется подход, когда, к примеру, в знаниях (7.5) и (7.6) в качестве объектов знаний рассматривают не равенство соответствующих углов, а сами эти углы, в знании (7) — не «подобие» треугольников, а сами эти треугольники, а в знании (8) — не «соответственность» четырех сторон двух подобных треугольников, а сами эти четыре стороны. Тогда в соответствующих реальных знаниях оказывается не один объект, а два, три или четыре, и этот факт фиксируют, говоря, что указанные знания в отличие, к примеру, от знаний (1) — (6), (7.1) — (7.4), являются многообъектными — подход, получивший широкое распространение в логике с конца XIX столетия. Философскую основу этой линии составляют взгляды крайнего эмпиризма, в частности, той его разновидности, которая получила название «логического атомизма».

Согласно этим взглядам, объектами исследования могут быть только единичные вещи и явления, в крайнем случае — их стороны, но ни в коем случае не отношения и не связи этих вещей, явлений или сторон. Когда представители этого подхода сталкиваются с отношениями и системами отношений, со связями и системами связей, то они рассматривают их как сопоставляемые друг с другом множества изолированных элементов или множества множеств таких элементов, тем самым исключая из рассмотрения главное и специфическое в этих объектах — сами отношения и связи, которые придают этим группам элементов качества целостности. В практике мышления, как повседневного, так и научного, мы постоянно имеем дело с отношениями, связями и системами отношений и связей как едиными целостными объектами: они выступают как то, что мы исследуем, как то, чем мы оперируем в познавательном действии, и, наконец, как то, к чему мы относим полученное знание. И подобно этому, объектами перечисленных выше «многообъектных» знаний на самом деле являются не линии, углы, а треугольники, и не группы из двух углов, четырех линий или двух треугольников, а именно определенные взаимоотношения и системы линий, углов и треугольников, если понимать под «взаимоотношениями» и «системами» некие особые целостности или единства самих отношений и относящихся предметов (вещей). И эти целостности могут стать и становятся объектами исследования и объектами оперирования, в которых мы выделяем определенные свойства и к которым мы относим знаковые формы, фиксирующие эти свойства.

Именно с этой точки зрения надо подходить к анализу знаний, к выделению их объектов, а подход, подобный подходу «эмпирического атомизма» может привести только к утере специфики этих знаний, определяемой спецификой их объектов, и закроет путь к исследованию порождающих их операций. Поэтому мы утверждаем, что и этот «многообъектный» подход так же не годен при анализе знаний и сложных процессов мысли, как и разбиравшийся выше, и делаем вывод, что необходимо выработать какие-то новые методы анализа.

Здесь прежде всего оказывается, что нужны новые, дополнительные определения, характеризующие как объект вообще, так и, в особенности, логические типы и виды объектов.

При анализе геометрии недостаточность нашего понятия объекта не чувствовалась потому, что там мы с самого начала имели определенные (с точки зрения своего материала) вещи и явления — определенные реальные предметы, чертежи, звуки, графические значки и т. п. — и рассматривали их сквозь призму схемы замещения, придавая каждому либо функциональную характеристику объекта, либо функциональную характеристику знака. Можно сказать, что мы как бы «накладывали» одну из ячеек отношения «объект—знак» на те или иные вещи и явления, заданные нам независимо от этого отношения. При таком подходе нам не нужны были никакие признаки объекта, кроме тех, которые заключены в самой схеме, тем более не нужна была исчерпывающая классификация видов и типов объектов.

При анализе краевого процесса как процесса соотнесения у нас была в принципе такая же ситуация. Ведь в процессе соотнесения, по предположению, всего один объект, и существует единственное функциональное взаимоотношение — между этим объектом и знаковым выражением, фиксирующим его свойства. Поэтому единственными признаками, которые мы должны приписать объекту как элементу схемы, являются следующие: 1) он противостоит сложной знаковой ферме (или формальному знанию) и 2) на него направлена реальная познавательная операция, обеспечивающая переход от объекта к знаковой форме. Вопрос о том, что такое объект по своему материалу, а также о видах и типах объектов при таком подходе, естественно, не вставал. Но точно так же он не вставал и при приложении схемы процесса соотнесения к эмпирическим процессам мысли. Действительно, функциональное отношение «объект—формальное знание» остается одним и тем же независимо от природы или материала самого объекта. Поэтому объектом в процессе соотнесения может быть любая вещь и любой абстрактный предмет, выраженный в знаках. Важно только, чтобы между ним и знаковой формой существовало указанное функциональное взаимоотношение. А чтобы выяснить это, достаточно перечисленных выше признаков. Если пользоваться тем же сравнением, к которому мы прибегали выше, то можно сказать, что и здесь мы как бы «накладываем» схему процесса соотнесения на любые вещи и явления, и единственное, что нам нужно решать, так это вопрос, к чему относятся эти вещи и явления в том или ином эмпирическом процессе мышления — к объекту или к знаковой форме. Очевидно, что недостаточность понятия объекта не могла обнаружиться и здесь.

Но когда мы переходим к анализу краевого процесса (I), эта недостаточность обнаруживается тотчас же — и прежде всего потому, что мы имеем дело с совершенно другой задачей исследования. Мы не имеем здесь готовой схемы, как раньше, которую надо наложить на те или иные эмпирически зафиксированные мыслительные явления в соответствии с функциональными определениями самой схемы, а должны еще только выработать эту схему. При этом мы имеем дело со сложным процессом мышления, содержащим ряд реальных знаний и, следовательно, ряд объектов, и, чтобы выработать схему, адекватную этому процессу мысли, мы должны прежде всего определить, какое различие существует в функциях этих объектов и в каких отношениях друг с другом они могут находиться. Это и будет, фактически, необходимым определением объекта знания.

Только после этого, после выработки таких общих схем возможных отношений между объектами мы сможем решать вопросы о количестве и характере объектов в тех или иных конкретных процессах мышления. Вопрос об объекте знания органически связан с целым рядом других принципиальных вопросов — о содержании и «предмете» знания, чувственном опыте и роли практики в познании, о значении языковых выражений, теории описания и т. п., которые отчасти уже затрагивались нами в других местах. Здесь нам придется вновь обращаться к полученным там решениям, а часто — брать вопросы с новой стороны.

20.

Проблема определения объекта знания имеет свою длинную историю. Не задаваясь целью рассмотреть ее систематически, сделаем несколько замечаний по отдельным, важным на наш взгляд, моментам. В логике, построенной в соответствии с принципом параллелизма и изучающей в силу этого только знаковую форму, проблема объекта знания не могла встать в чистом и непосредственном виде. Но понимание структуры суждения как связи субъекта и предиката, как S — P подразумевало отношение свойства к объекту или знания о свойстве к знанию об объекте [33].

Таким образом объект знания выступал в образе субъекта суждения, и на него в соответствии с принципом параллелизма переносилось все то, что характеризовало субъект суждения S — P. Поэтому Аристотель двойственно характеризовал сам субъект: в логике — как элемент предложения, в риторике — как вещь (см., к примеру, [Серрюс 1948: 144]). Определение в обоих случаях оставалось одним и тем же: то, о чем говорят.

Содержание знания по смыслу всей Аристотелевой концепции отождествлялось с тем, что выражено в предикате, и в этом плане противопоставлялось субъекту, а через него и объекту знания.

Затруднения с интерпретацией субъекта суждения как непосредственного и единственного выражения объекта знания появлялись лишь в связи с анализом общих формальных знаний. Здесь ставились в первую очередь два вопроса:

1) как может быть объектом свойство, взятое само по себе?

2) как может быть объектом «общее» или класс?

Вопрос о возможности интерпретации структуры S—P как осуществляющей включение одного класса в другой возникал вторичным образом при сопоставлении пары суждений «А — B» и «B — C», в которых один и тот же термин B выступает один раз как предикат, а другой раз — как субъект. Весь процесс тогда выглядел бы как

Другим аспектом этого же сопоставления могла быть мысль о связи двух свойств:

Но в силу определенного понимания структуры мира (род — «причина» вида) эти свойства долгое время не могли рассматриваться как рядоположные. Уже одно это делало невозможным предположение, что связь между этими свойствами может быть объектом особого рода.

Независимо от того, каким было речевое выражение субъекта, всякое суждение рассматривалось как монообъектное, и это, фактически, предопределяло решение вопроса о видах объектов — безразлично к онтологическому смыслу все они с логической точки зрения были совершенно одинаковыми. Вместе с тем у Аристотеля были уже таблицы предикабилий и категорий, но это было связано не столько с логическим анализом, сколько с грамматическим и онтологическим (см. [Минто 1902: 75-84]).

Стоики обсуждали проблему объекта знания в связи с теорией лекты (см. [Bochenski 1956: 126-131]), а в средние века эта же проблема обсуждалась в связи с теориями второй интенции и суппозиции (там же, с. 176-179, 186-199), а также спором между реалистами, номиналистами и концептуалистами.

В ХVII в. Лейбниц уже достаточно отчетливо осознает тот факт, что не всякое суждение (соответственно, предложение) может быть разложено на субъект и предикат. «“Вот три человека”, утверждение это, — замечает он, — не полагает рядом трех существований; оно полагает сразу (en bloc) число таким образом, что в предложении не оказывается ни субъекта, ни атрибута» (см. [Серрюс 1948: 124]). Вся структура суждения выглядит в этом плане однородной; она вся напоминает предикат, а объект оказывается вытолкнутым из ее сферы куда-то во вне. Возникает естественный вопрос о его существовании: где он и что он? Рассматривая сравнение двух линий L и M , Лейбниц отвечает на него: «Следует сказать, что это отношение находится вне субъектов и что, не будучи ни субстанцией, ни акциденцией, оно должно быть идеальной вещью, рассмотрение которой тем не менее не перестает быть полезным» (там же).

В XIX веке этот подход получает интенсивное развитие в виде логики отношений. Прежде всего было обращено внимание на то, что в суждениях об отношениях, если исходить из их «естественного смысла», нет ничего похожего на связку «есть». Как выразился Ж. Лашелье, «связка в предложениях этого рода не имеет метафизического значения», т. е. она не подразумевает отношения предиката к субъекту, знания о свойствах к объекту, — «она есть скорее аналог знаков, которыми пользуются в арифметике и в геометрии для выражения отношения чисел или отношений величин» (см. [Серрюс 1948: 123]).

И это абсолютно правильно.

Правда, в связи с этим тезисом многие представители логики отношений делали сразу две принципиальных ошибки.

1. Они предположили — и это предположение перекликается с тезисом Лейбница об идеальности объекта — что отношения, фигурирующие в подобных суждениях (а они включают и арифметические и геометрические предложения), не имеют «онтологического значения», не выражают и не обозначают никаких действительных объектов. «Логика, безусловно независящая от метафизики, отношения, не имеющие онтологического значения, предложения без субъектов, так как термины не выступают в них как обозначения существ, — таково понятие этой науки об аксиомах, о всех аксиомах вообще или о формальном элементе всех наук, провозглашенное в 1886 году», — пишет сочувственно Ш. Серрюс по поводу концепции Лашелье [Серрюс 1948: 123].

2. Они не увидели, что в предложении вида S — P (которое ведь может быть представлено как А — В) заключено отношение, в определенном аспекте ничем не отличающееся от любого другого отношения в предложениях вида ArB — «связь сосуществования» признаков А и В — такой же аналог знаков арифметики и геометрии, и не попытались со своей точки зрения решить вопрос о принципиальной возможности и условиях совместимости двух различных значений связки «есть», хотя параллельно этот вопрос усиленно обсуждался в русле идей традиционной логики.