Сборник научных статей и материалов международной конференции «Гуманитарная дипломатия, сотрудничество, взаимодействие» (стр. 3 )

Второй этап: изменения в миротворческой деятельности ООН в период после «холодной войны» (1991 – 2000).

В течение гг. изменились характер и направленность полевых операций ООН, а также расширился их масштаб. Был осуществлен переход от «традиционных» миссий, связанных с осуществлением функции наблюдения в составе сил военных контингентов стран-участниц к сложным «многоплановым» операциям, в ходе которых выполнялись задачи по обеспечению выполнения всеобъемлющих мирных соглашений и оказанию помощи в формировании основ для построения последующего устойчивого мира. Эти задачи предполагали содействие стабилизации ситуации в вопросах безопасности; реорганизацию полиции и вооруженных сил; проведение выборов новых органов управления и формирование демократических институтов.

Следует подчеркнуть, что в течение этого периода изменился и сам характер конфликтов. В связи с чем, механизм миротворческих операций ООН, созданный для урегулирования межгосударственных конфликтов, находит все более широкое применение в ситуациях, связанных с внутригосударственными конфликтами и гражданскими войнами.

Сложные условия проведения миротворческих операций в середине 1990-х годов не позволили закрепить успехи, достигнутые ООН в предыдущего этапа миротворческих операций. Красноречивым подтверждением этого стали события в бывшей Югославии, Руанде и Сомали, когда Совет Безопасности ООН не смог выработать соответствующие мандаты для миротворческих миссий ООН и предоставить миротворцам ресурсы, необходимые для успешного выполнения поставленных задач. Речь идет об операциях в бывшей Югославии (UNPROFOR), Руанде (UNAMIR) и Сомали (UNOSOM II). Данные операции подверглись резкой критике со стороны мировой общественности. Назовем основные причины неэффективности указанных миротворческих операций ООН: воюющие стороны не обеспечили соблюдение подписанных ими мирных соглашений; развертывание миссий ООН происходило в условиях непрекращающихся военных действий и, соответственно, на момент развертывания миротворцев не существовал тот мир, который они должны были поддерживать; миротворцы не получили достаточного количества ресурсов и средств; миротворцам не была оказана соответствующая политическая поддержка со стороны ООН и мирового сообщества.

Третий этап: миротворческая деятельность ООН (2000 г. – настоящее время).

На пороге нового тысячелетия, в связи с резким увеличением количества конфликтов и изменением их природы, в мире с еще большей силой возрастает потребность в миротворческой деятельности ООН. В то же время, следует подчеркнуть, что в ходе операций по поддержанию мира миротворцы столкнулись с целым комплексом различных проблем. Среди них – возникшая необходимость развертывания более масштабных, дорого-стоящих и постоянно усложняющихся операций; разработка и осуществление переходных стратегий в рамках операций, которые уже привели к стабилизации обстановки в «горячих точках»; наращивание по мере возможности потенциала противостоящих сторон по самостоятельному обеспечению мира и стабильности в долгосрочной перспективе.

Учитывая изменения происходящие в мире, в 2000 году ООН приступила к реализации масштабного проекта по анализу опыта миро-творческой деятельности и реализации реформ, направленных на укрепление ее потенциала, в управлении полевыми операциями и их поддержке.

В марте 2000 года Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан учредил Группу Организации Объединенных Наций по операциям в пользу мира, перед которой была поставлена задача по проведению анализа недостатков существовавшей на тот момент системы миротворческих операций ООН и разработке конкретных и реалистичных рекомендаций по ее реформи-рованию. В состав группы вошли эксперты, имеющие опыт работы в области предотвращения и урегулирования конфликтов, миротворчества и миростроительства. По результатам работы был подготовлен «Доклад Брахими»[1] (Председатель группы Лахдар Брахими), в котором были изложены рекомендации по реформированию системы миротворческих операций ООН, а именно: 1) необходимость пересмотреть существующие и принять новые обязательства государств-членов ООН; 2) провести масштабную институциональную реформу; 3) увеличить объемы финансирования.

Кроме того, в докладе было отмечено, что обязательным условием обеспечения эффективности миротворческих операций ООН по поддержанию мира является доступ к необходимым ресурсам, техническая оснащенность и формирование четких, реалистичных и выполнимых мандатов.

Принимая во внимание выводы, сделанные авторами «Доклада Брахими», государства-члены ООН и Секретариат ООН продолжили деятельность по осуществлению крупномасштабной реформы в рамках концепций, изложенных в ряде документов[2], на основании содержащихся в них наиболее важных принципов и практических рекомендаций для участвующих в полевых операциях миротворцев ООН; разработали стратегию реформирования Департамента операций по поддержанию мира (ДОПМ); приняли руководящие документы учрежденной Комиссии по миростроительству; предложили расширенную концепцию коллективной безопасности в новом столетии. Целью данных документов ООН является активизация текущего диалога государств-участников ООН и других ее партнеров по вопросам совершенствования механизмов осуществления миротворческой деятельности ООН, которые позволили бы найти решения существующих конфликтов и нахождению выхода из потенциальных кризисных ситуаций.

Кроме разработки основополагающих и руководящих документов по миротворческим операциям ООН, в рамках реформы миротворческой деятельности в 2007 году был начат процесс реорганизации Департамента операций по поддержанию мира. Сам Департамент был разделен на две самостоятельные структуры — Департамент операций по поддержанию мира (ДОПМ) и Департамент полевой поддержки (ДПП); увеличены ресурсы обоих департаментов и других структур Секретариата ООН, занимающихся вопросами поддержания мира.

В 2010 году Департамент полевой поддержки разработал «Глобальную стратегию полевой поддержки» [A/64/633][3] , которая направлена на пересмотр принципов обеспечения полевых операций и адаптацию этих принципов к требованиям, предъявляемым к миротворческим операциям, проводящимся в настоящее время. По мнению Департамента полевой поддержки реализация данной стратегии позволит более эффективно и профессионально обеспечить проводящиеся полевые операции, а также придаст им гибкость, обеспечит при этом необходимую прозрачность и рациональность при использовании выделяемых сил и средств.

Таблица 1[4]

Таблица 2

После изучения ряда миротворческих операций ООН, авторы пришли к выводу, что первопричиной большинства конфликтных ситуаций в странах, в которые, мировое сообщество после соответствующей процедуры принятия решений о статусе и мандате миротворческой операции будет вынуждено направить миротворцев – лежат противоречия интересов противоборствующих сторон, что приводит к неминуемому столкновению. Речь, прежде всего, идет о противоречии экономических интересов, а именно, о праве владения природными ресурсами, в первую очередь, углеводородами, углем, минералами а, в недалеком будущем – пресной водой. Противоречие интересов, в конечном итоге, находит свое “воплощение” в военном противостоянии, которое может быть спровоцировано коллизией политических, этнических и религиозных различий. Учитывая особенности эволюции геополитического процесса того или иного региона планеты, авторы считаю, что конфликты, приводящие к необходимости использования миротворцев являются не чем иным, как очередным этапом проявления конфликта интересов «великих держав».

Но они уже имеют иную форму выражения и отражаются через провоцирование противостояния «местных» сил, сил которые могут представлять интересы как бывших метрополий «на местах» – в бывших колониях или могут являть собой следствие столкновения интересов «старых хозяев», которые борются за сохранения своего влияния и новых «хозяев» за установление своего влияния в конкретном регионе.

В связи с этим, для того, чтобы обеспечить эффективность операций ООН по поддержанию мира на планете, прежде всего, необходимо осмыслить глобальные изменения геополитической структуры современного мироустройства и, в рамках ООН, добиваться воплощения парадигмы «силы права», а не «права силы». Так как никакие реформы и никакие новые стратегии, реструктуризация и реорганизации не помогут искоренить глубокие причины конфликтов, в которых будет «необходимо» проведение операций ООН по поддержанию мира и участие миротворцев.

Специфика феномена культурной границы общества

Главным объектом изучения для геополитической науки является взаимосвязь пространства и социума. Классическая геополитическая наука полагала пространством лишь географические реалии. В таком случае основным актором освоения пространства неизменно оказывается государство, а наиболее распространенная технология пространственного расширения (экспансии) – это силовой захват с использованием регулярных вооруженных сил. В рамках географического пространства граница является условной линией территориального соприкосновения государств, которая закрепляется юридически и охраняется с помощью военной силы.

Со второй половины XX века, в связи с общецивилизационным переходом к постиндустриальному обществу, в типологию геополитических пространств наряду с географическим пространством (Суша, Море, Воздух, Космос) вошли экономическое, информационно-кибернетическое и информационно-идеологическое пространства. Новые пространства по преимуществу осваиваются так называемыми «новыми акторами», т. е. структурами негосударственной природы – экономическими, кибернетическими и медиа-корпорациями. Необходимо отметить, что новые пространства – это и новое качество границ. Постклассическая геополитика, выделяя нетрадиционные типы пространств, меняет и традиционное понимание границы. Это не только географическая (территориальная), но шире – пространственная граница, качество и способы защиты которой меняются в зависимости от специфики соответствующего типа геополитического пространства. Возникает понятие нетерриториальной границы: экономической, информационно-кибернетической и информационно-идеологической. В рамках информационно-идеологического пространства в качестве его элемента, как представляется, возможно выделение культурного пространства и, соответственно, его границы.

В рамках постклассической геополитической парадигмы границу можно обозначить как предел допустимого проникновения во все виды пространств некоего актора государственной или негосударственной природы. Следовательно, в идеологическом/культурном пространстве также существуют границы, а сущность и технологии защиты данных границ различаются в зависимости от того, какова природа как самого по себе идеологического/культурного пространства, так и геополитического актора, который границы данного пространства формирует и защищает.

По нашему мнению, идеологическое пространство определенного общества представляет собой систему ментальных ценностей данного общества, а культурное пространство, как его часть – систему неполитических ценностей, сопровождающих и формирующих повседневную интеллектуальную и эмоциональную жизнь общества вне политических реалий. Эта система частично оформлена теоретически, концептуально, а частично существует в «дисперсной» форме внешне разрозненных, несистемных ценностей массового сознания. Соотношение концептов и дисперсных форм в идеологическом/культурном пространстве данного конкретного общества в разные периоды его развития различно и определяется совокупностью факторов объективного и субъективного порядка.

В таком случае идеологическая граница общества – это степень допустимого проникновения в его идеологическое пространство, а культурная граница – степень допустимого проникновения в культурное пространство данного общества. Допустимым же проникновением является воздействие на массовое сознание данного общества оформленных теоретических концептов или дисперсных форм ценностей другого общества, не разрушающее существующую в данном обществе систему ментальных ценностей. Разрушительное воздействие, тем более имеющее целенаправленный характер, представляет собой информационно-идеологическую или культурную агрессию, т. е. акт войны.

В любой системе, в том числе в системе ментальных ценностей, существуют ключевые элементы, «краеугольные камни», разрушение которых является фатальным для системы в целом. Информационно-идеологическая агрессия (война), культурная агрессия направлена именно на ликвидацию и замещение базовых ментальных ценностей общества-противника как «краеугольных камней» структуры его идеологического/культурного пространства.

Представляется, что для любого типа геополитических пространств существует два основных способа контроля: панельный (сплошной) и точечный, при использовании которого достаточно контролировать лишь ключевые точки пространства, определяющие его качество. Точечный контроль позволяет значительно экономить силы и средства актора-экспансиониста. Оптимальным является сочетание панельного и точечного контроля пространств. Применение того или иного метода контроля зависит от конкретной геополитической обстановки, типа геополитического пространства и реальных возможностей данного геополитического актора.

В географическом пространстве положение таково, что чем больше объемы контролируемой территории, тем меньше шансов на успех панельного контроля. Недаром любая попытка создания всемирной территориальной империи заканчивалась крахом.

В идеологическом/культурном пространстве положение иное. Здесь панельный контроль возможен и обеспечивается замещением базовых ценностей данного общества на иные, не являющиеся для него автохтонными. Таким образом, контроль «ключевых точек» идеологического/культурного пространства (точечный контроль) является в равной мере контролем панельным, поскольку базовые ценности массового сознания являются системообразующими.

Совокупность ментальных приоритетов массового сознания и составляет идеологическую и культурную границу общества. Указанные ценности, сложенные в систему, предопределяют устойчивость общества к испытаниям, его ментальную выживаемость, поскольку именно они обеспечивают адекватную социальную самоидентификацию как на уровне массового, так и на уровне индивидуального сознания. Думается, что ключевых точек идеологического пространства не так уж много. Это прежде всего признание ценности семьи, почитание предков (одобрение генерального хода истории данного общества), уважение к государству и его официальной идеологии, догматы доминантной религии. Что же касается культурного пространства, то, как представляется, его базовые элементы частично совпадают с общеидеологическими: это семья как ценность; это религиозные и моральные нормы, в том числе понятие долга в широком смысле слова (перед самим собой, семьей/родом, своим этносом, перед обществом); это язык как целостная система.

Идеологическая/культурная граница общества создается, сохраняется и укрепляется, благодаря деятельности акторов как государственной, так и негосударственной природы. Это прежде всего СМИ, учреждения культуры, а также такие социальные институты, как искусство, литература, спорт высоких достижений. В либерально-рыночном обществе негосударственные акторы играют более значительную роль, чем акторы государственной природы. Государство, во-первых, не может осуществлять панельный контроль сфер материального и духовного производства, а во-вторых, мелкий и средний капитал гораздо активнее, чем государственные структуры, осваивает рынки любого рода, в том числе и рынок идеологический и культурный, базирующийся на функционировании символического капитала.

По нашему мнению, только в географическом пространстве понятие границы связано исключительно с государством как актором ее формирования и защиты. Государственная граница – внешнее оформление притязаний органов политической власти на определенную территорию. Государственная граница и есть граница данного общества в географическом пространстве, они тождественны. Внутри государства, имеющего территориально-административное деление, существуют также и внутренние, административные, границы.

В негеографических пространствах существует не одна, а две внешних границы: граница общества и граница государства. Количество и качество внутренних границ зависит от числа и совокупной мощи соответствующих негосударственных акторов (например, глобальных корпораций). Нарушение внутренней границы, если оно отслеживается и осознается данным негосударственным актором, воспринимается им как акт агрессии и даже войны. Известны так называемые экономические войны: «стальные», «рыбные» и т. п. – за контроль определенного сектора мирового или внутригосударственного рынка. Примером идеологических войн являются избирательные кампании с применением так называемого «черного пиара». Пример войн в культурном пространстве – попытки, удачные или нет, заместить религиозные и моральные ценности данного общества ценностями другого общества (миссионерство, несмотря на ненасильственный характер процесса, относится именно к типу культурной войны, т. к. направлено на разрушение и замещение религиозных ценностей определенного общества).

Идеологическая/культурная граница общества не тождественна идеологической/культурной границе государства.

Идеологическая граница государства, по нашему мнению, это совокупность ментальных приоритетов массового сознания, обеспечивающих поддержку большинства избирателей в процессе формирования выборных органов государственной власти и лояльность подвластных ко всем трем ветвям государственной власти в период между выборами. Культурная граница государства – это совокупность ценностей, составляющих так называемую культуру властвования.[5]

Состояние идеологической и культурной границы общества и государства влияет на состояние экономической и географической границы – и наоборот.

Во второй половине XX века с активным развертыванием информационной революции стало очевидным, что именно информационные (идеологические и культурные) воздействия способны изменить главный геополитический потенциал государства: национальный менталитет, культуру и моральное состояние людей. Тем самым вопрос о роли символического капитала в геополитическом процессе приобрел стратегическое значение. Культурное пространство и национальная психология как элемент идеологического/культурного пространства в современном мире может незаметным для нации образом изменяться ее геополитическими противниками.

С 80-х годов XX века задача защиты идеологических и культурных границ государства и общества выходит на передний план в структуре деятельности по обеспечению национальной безопасности.

Защита идеологической и культурной границы общества и государства, в отличие от защиты границы географической, является исключительной функцией элиты: как элиты политической, так и элит в сфере науки, культуры и образования. Угрозы для ментальной безопасности общества и государства могут быть осознаны только на уровне социальных групп, обладающих для этого соответствующими знаниями и квалификацией.

В «горячих» войнах[6], которые ведутся исключительно в географическом пространстве, основным комбатантом является народ. Ресурсы географического пространства – природные (сырье, территория), природно-социальные (народонаселение) – материальны, наглядны и возможность их утраты воспринимается как угроза для физического выживания общества. В таких обстоятельствах, при наличии материальной, видимой угрозы, народ быстро психологически мобилизуется на ее отражение. Для осуществления отпора врагу в материальной форме ему только нужно адекватное данной угрозе лидерство со стороны политической элиты данного общества. Таковое, как правило, и обретается под давлением общественного мнения извне и изнутри элиты, испытывающей примерно те же эмерджентные эмоции (назначение Кутузова вместо Барклая де Толли, выдвижение Рокоссовского и Жукова для руководства ключевыми фронтами Великой Отечественной войны).

В войнах, называемых «холодными», преобладают угрозы и разрушающие воздействия психолого-идеологического и экономического характера, в значительной степени скрытые от массового сознания. То, что реально представляет собой угрозу существованию данного общества как целостной экономической, социально-психологической, культурной и идеологической системы, под влиянием пропаганды противника по большей части воспринимается массовым сознанием как возможность освобождения от определенных социальных комплексов: несвободы, бедности и т. п., т. е. как социальное благо. Основным оружием «холодных войн» являются не пушки, а интеллектуальные и социально-психологические аберрации, «социальные перевертыши», создаваемые в процессе подрывной пропагандистской деятельности, направленной на разрушение и замещение базовых ментальных ценностей данного общества. В связи с этим функция выявления и ликвидации угроз разрушительного характера в идеологическом пространстве принадлежит главным образом элите, поскольку именно она имплицитно обладает соответствующим образованием, квалификацией и опытом, позволяющим отличить социальную угрозу от социального блага. Необходима также патриотическая мотивация действий элиты для противостояния неизбежным попыткам ее разложения, предпринимаемым извне.

Для защиты культурной границы общества особое значение имеет отстаивание чистоты и правильного хода развития национальных языков и более всего – государственного языка (языка межнационального общения). «Смысл содержится не в мире объектов, внешнем для говорящего человека, но в глубинных структурах языка, в его парадигмах. И поэтому каждая лингвистическая общность, объединенная языком, имеет дело со своим особым миром, с особой вселенной смыслов».[7] Изменение структуры, грамматики, словарного запаса данного языка незаметным образом изменяет культурный и социальный код данного социума. В этом смысле разрушение современного русского языка и языков других народов России является актом культурно-информационной войны, имеющей, в том числе, и форму гражданской войны, т. е. ведущейся самими носителями языка против него же. Вот некоторые «залпы» культурной войны: 1) повсеместная замена активной формы причастий на пассивную (создающийся проект – создаваемый проект, принимающиеся меры – принимаемые меры и т. п.), что отражает процесс формирования в рамках коллективного бессознательного установки не на активное преобразование общества, а на пассивное принятие социальных воздействий как извне, так и изнутри, в том числе чужих ценностей и смыслов, ибо они «более прогрессивны»; 2) массовое внедрение англицизмов вместо русских слов («дайвинг» вместо «подводное плавание», «шопинг» вместо «поход за покупками» и т. п.); 3) замена одних падежей другими в массовой речи: вместо именительного или винительного падежа – предложный («я утверждаю о том, что…» вместо «я утверждаю, что…»). Казалось бы – какая разница, какой падеж, это просто неточность речи, и всё. Предложный падеж вместо именительного – это подсознательная попытка уйти от ответственности путем отказа от точного определения объекта рассмотрения и спрятаться за общими рассуждениями. «О том, что…» - это вокруг чего-то, по поводу чего-то, но не о конкретном объекте с определенностью. Изменение языка с годами ведет к изменению национальной психологии и национального поведения. Недаром классики мировой литературы призывали хранить чистоту языка: русского, узбекского, английского, любого.

Таким образом, идеологическая и культурная граница государства и общества проходит в глубине как массового, так и индивидуального сознания, а ее защитники – это, прежде всего, гуманитарии, создающие и сохраняющие ментальные ценности, а также представители политической элиты, непосредственно занятые формированием и отстаиванием положительного имиджа данного государства и общества.

Человек и война.
Почему нарушается международное гуманитарное право?

Несмотря на существование обширного комплекса норм международного гуманитарного права, различных институтов, призванных не только хранить и распространять знания о гуманитарном праве, но и осуществлять контроль имплементации норм МГП, а также, вставать, в случае необходимости, на его защиту существование, нарушения норм международного гуманитарного права далеко не редкость в современном мире. Несмотря на то, что по состоянию на 2011 год 194 государства мира ратифицировали четыре Женевские Конвенции 1949 года, к сожалению, МГП нарушается постоянно и, нередко, самым грубым и жестоким образом.

Особенность международного гуманитарного права как отрасли международного права заключается в том, что оно призвано воздействовать на такую сферу международных отношений как вооруженные конфликты, которые на протяжении многих столетий были изъяты из сферы морального и правового регулирования. Регулировать войны сложно по целому ряду причин: во-первых, долгое время считалось, что «справедливость», «законность» и «правильность» военных действий определяется не a priori, а исходя из итогов войны, иными словами, из того, кто победил, а кто проиграл, поскольку «победителей не судят» и именно они дают «единственно верную» оценку происходившему; во-вторых, во время войны страдает суверенитет одной, двух или более конфликтующих стран, поэтому дополнительное воздействие со стороны международного сообщества, как правило, рассматривается как вмешательство во внутренние дела и лишь усугубляет конфликт. То же самое касается случаев немеждународных вооруженных конфликтов, когда попытки извне повлиять на ситуацию в стране пресекаются национальным правительством страны, охваченной конфликтом; в-третьих, во время войны происходит существенное расширение полномочий силовых органов государства, при параллельном ограничении многих прав и свобод граждан, что приводит к милитаризации общества и моральной легитимации проявлений жестокости и насилия по отношению к противнику. Наконец, в-четвертых, национальные законы, стран-участниц конфликта часто понимаются как не распространяющиеся на противника и не гарантирующего ему никакой правовой защиты.

Поскольку МГП применяется в ситуациях, связанных с эскалацией различных форм насилия и физического принуждения, нанесения телесных повреждений и даже убийства, его имплементация всегда и по определению будет сдерживаться различными сложностями. Тем не менее, благодаря МГП можно защитить, больше всего страдающих от вооруженных конфликтов лиц - мирных жителей, женщин, детей, а также военнопленных, раненых и больных комбатантов и ограничить применение оружия, приносящего избыточные, неоправданные разрушения и страдания.

Таким образом, вопрос об эффективной имплементации МГП отнюдь не потерял своей остроты. Для того, чтобы сделать международное гуманитарное право действительно эффективным инструментом регулирования вооруженных конфликтов, прежде всего, необходимо выяснить какие мотивы определяют поведение комбатантов во время вооруженного конфликта, каковы особенности психологического восприятия действительности у вооруженного человека?

В ряде исследований, проведенных в конце ХХ в. Международным Комитетом Красного Креста была сделана попытка проанализировать сложившуюся в настоящее время ситуацию в сфере соблюдения норм международного гуманитарного права, работоспособности и эффективности институтов и механизмов, направленных на обеспечение соблюдения этих норм, а также выявить основные проблемы и препятствия, возникающие в сфере реализации норм МГП.

Несмотря на то, что современное право, регулирующее вопросы войны и мира не является продуктом развития исключительно европейского (романо-германского) права, оно тесно связано именно с западной правовой культурой и присущей ей уважением к институту права, придающей праву особое значение в деле обеспечения правопорядка и, что немаловажно, воспринимающей право как нормативную модель общественно-политической организации. Неизбежным следствием этого, становится то, что международное гуманитарное право зачастую начинает восприниматься различными странами как инструмент глобальной экспансии стран Запада, их попыткой навязать всему миру свои нормы и правила, оправдать вмешательство во внутренние дела стран, расположенных на других континентах в угоду собственным геополитическим и экономическим интересам. Однако, несмотря на все упреки в ангажированности и пристрастности некоторых международных правительственных и неправительственных организаций, занимающихся защитой и реализацией норм МГП, следует признать, что в целом их деятельность направлена на максимальное (насколько это возможно) смягчение антигуманных практик неизбежно возникающих в ходе вооруженного конфликта любого типа.

Безусловно, позитивистская и идеалистическая вера в право как главный инструмент регулирования международных отношений приводит к недоучету иных факторов, оказывающих прямое влияние на поведение участников и само течение вооруженного конфликта, например, таким как «историческая память», культурно-религиозные установки населения и др. Вместе с тем, задача международного гуманитарного права состоит не в том, чтобы выявить правых и виноватых в том или ином конфликте и не в том, чтобы определить справедливость или несправедливость претензий той или иной воюющей стороны, а в том, чтобы по возможности не допустить ожесточения сторон, чтобы взаимная ненависть, обида и жажда возмездия не «отравляли» сознание людей в период постконфликтного урегулирования и миростроительства. По данным ООН, почти 30% конфликтов, которые удается урегулировать путем переговоров, в течение пяти лет вновь возобновляются. И причиной тому является не несовершенство норм МГП, а отсутствие у международного сообщества эффективных инструментов помощи этим странам в переходе от войны к миру. Прежде всего, это касается отсутствия у ключевых акторов мировой политики (как международных организаций, так и отдельных государств) долгосрочных стратегических программ послевоенного восстановления и реабилитации в постконфликтных регионах и частого сведения содействия только к предоставлению гуманитарной помощи и/или приему и размещению беженцев.

Не секрет, что несмотря на обязанность по распространению знаний об МГП, которую берут на себя все страны, подписавшие Женевские Конвенции, а также несмотря на активную пропагандистскую деятельность, которую ведут МККК и национальные организации Красного Креста, немногим более половины населения стран Азии, Африки и Латинской Америки, в которых разворачиваются вооруженные конфликты имеют представление о Женевских Конвенциях и международном гуманитарном праве. Показательно, что довольно низкий уровень осведомленности о нормах МГП существует и в тех странах, которые должны его хранить и защищать, а именно, в странах, являющихся постоянными членами Совета Безопасности ООН и в Швейцарии, правительство которой является депозитарием большинства договоров, составляющих основу международного гуманитарного права.

Многие современные вооруженные конфликты тесно переплетены с религией и политической идеологией. Поэтому, именно религиозная и политическая мотивация участников вооруженного конфликта делает его гуманным или негуманным. Кроме того, гуманность и милосердие, сострадание и взаимопомощь – не правовые, а моральные категории. Поэтому, можно предположить, что гуманность поведения комбатанта или гражданского лица определяется не необходимостью соответствовать определенным правовым нормам, а личными религиозными и/или политическими убеждениями индивида.

Весьма важным фактором, влияющим на поведение участников конфликта, является существенное различие военно-технологического и экономического потенциала враждующих сторон. Подавляющее превосходство порождает уверенность во вседозволенности, абсолютной самоуверенности и правоте, а заведомая слабость может вести к возникновению «войны без правил», готовности использовать любые средства и методы ведения боевых действий. В обоих случаях имеют место нарушения норм международного гуманитарного права.

Один из базовых принципов МГП, состоящий в обязательном проведении различия между гражданскими лицами и комбатантами, также далеко не всегда может быть использован на практике, поскольку во второй половине ХХ в. гражданское население не только значительно чаще становилось объектом нападений комбатантов, но и, что немаловажно, произошла резкая эскалация прямого и косвенного участия гражданского населения в военных действиях (не столько по принуждению, сколько по собственной инициативе), что проявилось в форме оказания материально-технического содействия «своим» комбатантам, либо в форме создания партизанских отрядов, либо (в условиях оккупации) в форме ведения минно-диверсионной позиционной войны или совершения террористических актов.

Некоторые исследователи отмечают, что в условиях хаотичных, бесструктурных конфликтов немеждународного характера, как правило связанных с распадом и дезинтеграцией органов государственной власти на части территории страны, при параллельном росте влияния на этой территории военизированных и/или криминальных структур, которые берут на себя управленческие функции, практически невозможно провести основополагающее для международного гуманитарного права различие между комбатантами и гражданскими лицами. Действительно проблема проведения различия между комбатантами и некомбатантами существует, но часто это связано не столько с реальной невозможностью провести такое различие, сколько с преднамеренными актами агрессии комбатантов против гражданского населения в целом или против «нелояльной» или «враждебно настроенной» его части.

Практика показывает, что в условиях современных конфликтов, особенно, немеждународного характера, трансформируются четкие юридические представления о комбатантах, гражданских лицах, допустимых способах и методах ведения боевых действий. Так, сегодня в международном гуманитарном праве фактически отсутствуют однозначные нормы, регулирующие статус, права и обязанности «вооруженных гражданских лиц», «лиц, задержанных в связи с подозрением в участии в незаконных вооруженных формированиях»; юридически безупречные определения «гуманитарной интервенции»; «войны с терроризмом».

Существующие в МГП нормы уже не охватывают всего комплекса сложных взаимоотношений, возникающих между разнообразными акторами: комбатантами и гражданским населением, правительствами государств и международными организациями, транснациональными корпорациями и «виртуальными сообществами». Например, подчас грань между комбатантами и наемниками, уголовными преступниками и комбатантами; интервентами и освободителями; оккупантами и миротворцами либо совсем неразличима, либо зависит от позиции оценивающего субъекта (что нивелирует саму идею независимости и беспристрастности международного гуманитарного права и имплементирующих его институтов).

Вместе с тем, очевидно, что Конвенции и Протоколы, составляющие нормативную основу международного гуманитарного права, разрабатывались и принимались не для разрешения проблем философско-правового и политического характера, а для облегчения последствий вооруженных конфликтов, обеспечения защиты страдающих лиц и оказания им правовой и гуманитарной помощи. Право, нейтральное ко всем сторонам конфликта – единственное прибежище и защита для людей, погруженных в затяжные и кровопролитные конфликты с участием акторов, принадлежащих к различным конфессиональным и этническим группам. Для этих людей важно любыми способами положить конец войне, и они видят выход они именно в МГП, даже при том, что нередко не знают, в чем именно эти нормы заключаются.