Глава 1. Образ мира (стр. 3 )

Представление об утре как о начале нового цикла жизнедеятельности человека воплощено во внутренней форме диалектных единиц: зажить – ‘просыпаться утром, вставать’ (Арх.); заживанье – ‘по глаголу заживать’ [Даль, т. 1, с. 1443] и т. п. Вследствие устойчивой взаимосвязи между утром и возобновлением жизненной активности именно утро в обыденном представлении является началом новых суток. Так, отмечает, что в представлении детей последовательность частей суток имеет одну постоянную точку отсчета – утро [Рихтерман 1991, с. 4].

Корреляция между пробуждением от ночного сна и ранним (утренним) временем суток фиксируется в семантике целого ряда языковых единиц. По диалектным данным, утро концептуализируется как ‘время, когда встают, просыпаются, приступают к работе’: встань – ‘время, когда крестьяне встают и отправляются на работу’ (Костром.); вставльная (ставальная) пора – ‘время пробуждения ото сна’ (Сиб.), ‘время, когда крестьяне встают и отправляются на работу’ (Арх., Олон., Новг., Иркут.); двстани – ‘ранним утром, досвету’ (Волог., Вост., Олон.); во вставнье – ‘утром, вставая с постели’ (Киров.) [СРНГ, вып. 5, с. 213; вып. 30, с. 29; вып. 5, с. 212, 213] и др.

Способность вставать вовремя является важной характеристикой труженика, концептуализированной в значениях таких единиц, как вставальщик, вставальщица – ‘встанливый работник’; встанливый – ‘не сонный, не ленивый, рано встающий, трудящийся’ [Даль, т. 1, с. 660] и т. п. В соответствии со сформулированным в пословицах принципом – Встань кормит, невстань бесхлебит – позднее пробуждение оценивается негативно: повалться – ‘проспать дольше обычного’ (Арх.) [СРНГ, вып. 27, с. 217]; постельничать – ‘валяться, нежиться долго по утрам в постели’ (Пск., Твер.) [Даль, т. 3, с. 897] и др. Однако чрезмерно раннее пробуждение также оценивается как отклонение от нормы: взбунтовться – ‘проснуться не вовремя, очень рано’ (Пск.); сбузкаться – ‘1. Проснуться раньше обычного’ (Р. Урал.) [СРНГ, вып. 4, с. 244; вып. 36, с. 192].

Не менее детально в языке концептуализирован момент отхода ко сну, приуроченный к вечернему (ночному) периоду. Установленное языковым сознанием соответствие между указанным процессом и временем его осуществления отразилось в семантике единиц русского языка. С одной стороны, во внутренней форме единиц, описывающих ситуацию отхода ко сну, обнаруживаются отсылки к вечерне-ночному времени суток, например: на ночь – ‘перед тем, как ложиться спать’ (Кемер.) [СРНГ, вып. 36, с. 272]; свечерться – ‘улечься спать’ [МАС, т. 2, с. 512] и т. п. В свою очередь глагол лечь в значении ‘лечь спать’ стал производящей базой для слов с временным значением: полг – ‘время, когда ложатся спать’ (Сарат.); долгова – ‘до вечера’ (Влад.); до лгома – ‘до ночи’ (Костром.); лежн-пору – ‘ночью, в полночь’ (Байкал.) [СРНГ, вып. 29, с. 54; вып. 8, с. 116; вып. 16, с. 314, 329] и т. п. Интересно, что по одной из версий этимологии слова ночь, предложенной , семантической базой для появления и.-е. значения ‘ночь’ выступило хетт. nekuz – отглагольное имя от гл. neku – ‘раздеваться, идти спать’, развившее значение ‘время сна, вечер’ [Трубачев, вып. 25, с. 177].

Нормативность ночного сна с позиций языкового сознания подтверждается, в частности, значением глагола ночевать: в ряду одноструктурных слов дневать, сутовать, вечеровать и т. п. только значение слова ночевать наряду с инвариантным компонентом ‘прожить, провести данный суточный отрезок’ содержит указание на то, как именно его длжно провести – ‘проспать (спать) ночь где-либо; расположиться где-либо для сна’ [МАС, т. 2, с. 511].

Итак, в традиционной (обыденной) картине мира прочно зафиксирован тот факт, что естественным состоянием человека ночью является сон: Куда ночь – туда и сон [Даль, т. 2, с. 1446]. Нарушение соответствия между ночным периодом и состоянием сна представляется для обыденного сознания столь существенным, что фиксируется в значении целого ряда единиц: неуспа – ‘человек, страдающий бессонницей’ (Волог.); курпать – ‘4. Долго не засыпать ночью’ (Пск., Твер.); ночная пполза – ‘страдающий бессонницей, бродящий по ночам человек’ (Олон.); бесснна кулига – ‘о ребенке, который плохо спит по ночам’; рябиновая ночь – ‘г) бессонная ночь’ (Арх.) [СРНГ, вып. 21, с. 198; вып. 16, с. 122; вып. 25, с. 206; вып. 16, с. 64; вып. 33, с. 35]. В этой связи интересно отметить, что вопреки ожиданиям самой частотной реакцией на стимул бодрствование является не день – период, для которого бодрствование норма, а ночь, по отношению к которой бодрствование составляет нарушение нормы [РАС, кн. 4, с. 176; кн. 6, с. 177].

Отдельного рассмотрения требуют единицы, выступающие в качестве наименований бессонницы. Определение данного явления в СУ представляется недостаточным: бессонница – ‘мучительное отсутствие сна, состояние, когда не спится’ [СУ, т. 1, с. 134]. Из двух коррелирующих компонентов значения (‘время суток’ – ‘состояние человека’) представлен только второй – ‘отсутствие сна’. Опора на имеющееся у носителя языка знание о закрепленности сна за ночным периодом времени помогает автоматически восстановить недостающий компонент дефиниции. Благодаря этому обстоятельству ее неполнота, на первый взгляд, неощутима. Интересно, что информация, упущенная авторами словарных статей, в силу ее очевидности для языкового сознания находит выражение во внутренней форме некоторых диалектных названий болезненного ночного бодрствования: изнчница (Пск., Твер.) [Даль, т. 2, с. 64; СРНГ, вып. 12, с. 160]; полунчница, полуншница (Свердл., Тюмен., Пск., Твер., Новг., Арх.) [СРНГ, вып. 29, с. 157] и т. п.

Отмеченный недостаток типичен для дефиниций целого ряда единиц, которые описывают отклоняющееся от установленной нормы поведение человека ночью. Например, негативная коннотация, заложенная во внутренней форме глагола прошариться в значении ‘провести время без сна, не сомкнув глаз’ (Том.) [СРНГ, вып. 33, с. 45], получает свое объяснение только при восстановлении утраченного в дефиниции указания на ночное время. Наличие данного компонента подтверждается и иллюстративным материалом статьи: Приедут ночью, всю ночь прошарются, а утром с етими глазами опять на покос. Отмечаемая авторами словарей экспрессивность выражений глаз с глазом не было (не сошелся) – ‘не спать’, не смыкать глаз – ‘не засыпать даже на короткое время; совсем не спать’ [ФСРЛЯ, т. 2, с. 257] может быть обоснована лишь при соотнесении отмеченного бессонного состояния с ночным периодом, так как по отношению к другим суточным отрезкам бодрствование является для человека естественным состоянием.

Описанные противоречия могут быть устранены путем выделения у слов сон, спать наряду с основным значением особого оттенка, фиксирующего свойственную языковому сознанию тенденцию соотносить данное состояние прежде всего с ночным периодом: сон – ‘ночной сон’ и спать – ‘находиться в состоянии ночного сна’. Отметим, что в СУ словарная статья слова спать выстроена именно таким образом: ‘1. Находиться в состоянии сна. || То же о ночном сне’ [СУ, т. 4, с. 426]. По существу, авторы словарей, формулируя значения слов бессонница – ‘болезненное отсутствие сна’ [МАС, т. 1, с. 86]; обесснеть – ‘плохо спать’ (Моск., Азерб. ССР) [СРНГ, вып. 22, с. 26] и т. п., апеллируют именно к этим оттенкам значения, неэксплицированным в других толковых словарях.

Состояние сна, конечно же, не является привилегией исключительно ночного отрезка суток. Другим суточным отрезком, по отношению к которому сон рассматривается как естественное состояние, являются сумерки. Объяснение этому кроется в переходном, пограничном характере данного временного отрезка: дневного света уже недостаточно для каких-либо занятий, а искусственный зажигать еще рано; трудовой день закончился, время вечерних увеселений еще не наступило – остается спать, а точнее кунть, то есть дремать: В сумерки кунется (Южн., Зап.) [СРНГ, вып. 16, с. 95]. В качестве подтверждения к сделанному выводу приведем статью из словаря , посвященную слову сутмничать – ‘спать перед вечером в сутемки’ (то есть в вечерние сумерки. – С. Ц.): А лягте, девки, постеменичайте до вечеринки-то (Сев.) [Даль, т. 4, с. 647]. О сохранении данного представления в сельской местности на протяжении XX в. свидетельствуют зафиксированные в «Словаре русских народных говоров» формы этого же слова: посумрить – ‘поспать в сумерки’ (Волог., 1905) и посмерничать – ‘поспать в сумерки’ (Костром., 1975): Сумерки, перед этим-то временем посумерничать надо… они сумерничают, поспят, потом телевизор смотрят [СРНГ, вып. 30, с. 251].

Состояние бодрствования в традиционном сознании связывается прежде всего с дневным периодом, который воспринимается как время наивысшей активности человека, наполненное разнообразной деятельностью. Однако анализ языковых единиц вносит коррективы в подобное представление: в светлую часть суток происходит чередование периодов бодрствования и сна. Для мира животных и птиц наряду с ночным отдыхом и сном – ночёвкой выделяется время днёвки – ‘дневного отдыха и сна’ [МАС, т. 2, с. 512; т. 1, с. 406].

, сопоставляя английские и русские литературные единицы, входящие в лексико-семантическое поле «сна – бодрствования», утверждает, что значение английского словосочетания have / take a nap – ‘недолгий сон в дневное время’ не представлено отдельной лексемой в русском языке [Гольдберг 1980, с. 75]. Однако привлечение материала всего национального русского языка опровергает это утверждение. Традиция отдыхать, спать в дневное время (особенно после обеда) фиксируется с помощью целого ряда диалектных единиц русского языка, например: опочвок – ‘отдых, послеобеденный сон’ (Смол.); раздневmь – ‘отдыхать днем’ (Твер.) [СРНГ, вып. 23, с. 286; вып. 33, с. 328]; отдыхть – ‘спать, особенно днем после обеда’; полуднничать – ‘спать, отдыхать, по обычаю, после обеда’ [Даль, т. 22, с. 1874; т. 3, с. 678]; одрфить – ‘ослабеть от излишнего сна во время дневного жара’ (Твер.) [СРНГ, вып. 23, с. 64].

Обычай отдыхать днем уходит в далекую древность: по преданию, разоблачение москвичами одного из самозванцев было ускорено тем обстоятельством, что он не спал после обеда [Белов 2000, с. 184]. Сон днем не был обязателен, но, как отмечает В. Белов, «в большинстве семей работники не отказывались от короткого послеобеденного сна, возвращающего силы и бодрость» [Там же]. Любопытно, что хранимое в языке представление о желательности дневного сна (отдыха) имеет научное обоснование: в соответствии с природными биоритмами взрослому человеку требуются 1–2 периода дневного сна, о чем свидетельствуют приступы дневной сонливости, рассеянности и расслабленности. В жаркие летние дни, когда палящее солнце лишает возможности работать в поле, дневной сон становился необходимостью. Возможно, этим обстоятельством объясняется отсутствие в числе приведенных примеров единиц, бытующих на северных территориях, где лето редко бывает знойным. В заключение отметим ту деталь, что если по данным диалектных единиц послеобеденный отдых после работы предстает как факт естественной жизни, то в значении соответствующей им единицы литературного языка дневной сон (отдых) представлен как принудительно-дисциплинарная мера: мертвый час – ‘время отдыха после обеда (в больницах, санаториях)’ [СУ, т. 2, с. 189].

Питание. Данная группа включает 224 единицы, анализ которых позволяет представить разные схемы распределения приемов пищи в зависимости от принадлежности слов и устойчивых сочетаний литературному или диалектному языку.

На основе анализа семантики литературных единиц можно воссоздать предельно простую схему распределения приемов пищи в течение суток, в соответствии с которой выделяются:

1) утренний прием пищи: компоненты этой ситуации представлены в значении таких слов, как завтрак – ‘утренняя еда’ и ‘|| пища, предназначенная для утренней еды’; завтракать – ‘есть завтрак’ [МАС, т. 1, с. 505] и в производных от этого глагола словах: отзавтракать, позавтракать и т. д.;

2) дневные приемы пищи: обед – ‘основное принятие пищи, обычно приуроченное к середине дня’, ‘|| пища, кушания, приготовленные для такой цели’, ‘|| перерыв в работе, на время такого принятия пищи’; обеденный – ‘предназначенный, служащий для обеда’ [МАС, т. 2, с. 525]; обедать, обедывать – ‘есть за обе­дом, в урочную пору среди дня’ [Даль, т. 2, с. 1638]; адмиральский час – ‘время выпить и закусить (от времен Петра I, когда заседания в адмиралтейств-коллегии заканчивались в 11 часов утра, и наступало время обеда)’ [СУ, т. 4, с. 1237]; полдник – ‘принятие пищи между завтраком и обедом или между обедом и ужином’ [МАС, т. 3, с. 256]; ‘легкая еда между обедом и ужином, а также время такого приема пищи’ [Вялкина 1975б, с. 36] и др.

3) вечерний прием пищи: ужин – ‘вечерняя еда, последний прием пищи перед сном’, ‘пища, предназначенная для вечерней еды’; ужинный – ‘разг. предна­значенный для ужина’; ужинать – ‘есть вечером’ [МАС, т. 4, с. 474]; отужинать, проужинать и т. д.

Картина распределения приемов пищи в течение суток, запечатленная в семантике диалектных единиц, организована более сложно за счет нескольких обстоятельств. Во-первых, помимо основных приемов пищи, которые в целом соответствуют описанным на материале литературных единиц, схема суточного принятия пищи в диалектах предполагает выделение нескольких промежуточных, например: перехвток – ‘5. Еда между основными приемами пищи’ (Влад., Волог., Костром., Сев.-Двин., Новг., Петрогр., Пск., Калин.) [СРНГ, вып. 26, с. 258]. Во-вторых, число приемов пищи, их распределение в течение суток варьируются в зависимости от географических и сезонных характеристик, которые влияют на продолжительность рабочего дня.

Таким образом, описываемая диалектная модель суточных трапез объединяет в себе несколько подмоделей. Кроме того, в основу номинации различных суточных приемов пищи в разных диалектах положены одни и те же признаки, что порой, в силу неполноты или неточности дефиниций, затрудняет решение вопроса о том, с каким отрезком времени соотносится называемый диалектной единицей прием пищи.

По данным «Словаря русских народных говоров», самый ранний прием пищи имеет следующие диалектные наименования: перехвтка – ‘6. || Еда до завтрака’ (Пск.), ‘6. Ранний завтрак’ (Пск., Твер., Калин., Петерб.); рщик – ‘ранний завтрак’ (КАССР) [СРНГ, вып. 26, с. 259; вып. 35, с. 324]. Утренняя еда не должна чрезмерно обременить человека перед началом рабочего дня – «неосновательность» утреннего приема пищи подчеркивается внутренней формой таких слов, как перекска – ‘2. || Завтрак’ (Пск., Твер., Костром.); задка – ‘3. Завтрак’; перехвтывать – ‘3. Завтракать’ (Пск., Твер., Смол., Костром., Петерб., Новг.) [СРНГ, вып. 26, с. 138; вып. 10, с. 75; вып. 26, с. 260]; подкусть – ‘позавтракать’ (Пск., Твер.) [Даль, т. 3, с. 461]; почайпить – ‘|| позавтракать’ [СРНГ, вып. 30, с. 371].

Этимологической основой литературного наименования утреннего прие­ма пищи – завтрака – выступает признак ‘утро’. Этот же признак реали­зован во внутренней форме диалектного слова тренничать – ‘завтракать рано утром, есть натощак’ [Даль, т. 4, с. 1100]. В этой связи интересно привести утверждение о том, что «ни в одном современном славянском языке, кроме русского, слова, обозначающие утреннее принятие пищи, не связаны этимологически со значением ‘утро’» [Вялкина 1975б, с. 32]. Как отмечает исследователь, в ряде северо-восточных говоров за словом завтрак закрепилось значение ‘полудновать’, ‘есть полдник’ [Там же, с. 33]. Имеющийся в нашем распоряжении материал позволяет утверждать, что имеет место и обратное явление: в словаре под ред. областные слова полдник и полдничать зафиксированы соответственно в значениях ‘завтрак, еда в полдень’ и ‘завтракать, закусывать в полдень’ [СУ, т. 3, с. 512]. Для ряда диалектных слов, значения которых связаны с ситуацией утреннего приема пищи, слова полдень, полдник выступают в качестве мотивирующей базы, например: дополдник, дополденки, доплдник, дополдни (Яросл.) [Даль, т. 1, с. 1170, 1168]; доплдни (Яросл.) [СРНГ, вып. 8, с. 127] в значении ‘завтрак’; доплдничать [Даль, т. 1, с. 1168]; подновать (Олон.) [СРНГ, вып. 3, с. 947] – ‘завтракать’.

Особого рассмотрения заслуживает уникальное наименование, в основе которого лежит признак ‘заря’: зоревать – ‘3. Ужинать или завтракать’ (Дон.) [СРНГ, вып. 11, с. 338]. Это слово интересно в том отношении, что в его значении ситуации утреннего и вечернего приема пищи рассмотрены как симметричные, связанные с одним и тем же природным явлением, повторяющимся в течение суток. На первый взгляд, аналогичным семантическим содержанием наделено диалектное слово размвка – ‘легкий ужин или завтрак’ [СРНГ, вып. 34, с. 22], однако в данном случае в основе отождествления утреннего и вечернего приемов пищи лежит признак ‘насыщенность трапезы’, не имеющий отношения к осмыслению суточного хода времени.

По утверждению , в некоторых русских говорах слово обед имеет значение ‘первый прием пищи’ [Вялкина 1975б, с. 33, 35]. Однако это вовсе не означает упразднения завтрака: дело в том, что обед на некоторых территориях имеет место в значительно более раннее время по сравнению с традиционными представлениями. поясняет эту ситуацию следующим образом: «В Архангельской, Олонецкой, Пермской и Новгородской губерниях крестьяне завтракают со светом, в девять часов обедают, в два часа паужинают, в восемь ужинают» [Даль, т. 3, с. 57]. В этой ситуации схема суточных трапез по существу не меняется, только время первого и второго приема пищи сдвигается на более ранние сроки. В ряде диалектов в схеме суточных трапез присутствует понятие «второй завтрак», которое реализуется в значении таких слов, как победье – ‘1. Второй завтрак’ (Новг., Олон., Твер.); дбедье – ‘закуска до обеда’ (Олон.) [СРНГ, вып. 25, с. 203; вып. 8, с. 73]; пабедок – ‘второй завтрак’ [Вялкина 1975б, с. 40]; полдник – ‘второй завтрак’ [Там же, с. 37] и др.

Для обозначения еды в дневное время служат такие диалектные единицы, как половндень – ‘2. Обед в середине дня’; пвод – ‘обед’ (Новг.); объед – ‘обед’; посндать – ‘|| пообедать’ (Твер.) [СРНГ, вып. 29, с. 89; вып. 25, с. 111; вып. 22, с. 274; вып. 30, с. 188]. Особо отметим слова пжинать (Краснояр., Свердл.) и пвжнать (Арх., Костром.) в значении ‘обедать’ [СРНГ, вып. 25, с. 109]: в их семантике реализован исконный смысл рефлекса *jug - – ‘юг, полдень’ [Черных, т. 2, с. 285–286]. Центральное положение в диалектной системе суточного принятия пищи занимает обед, приуроченный к середине дня. Мысль о преимущественной значимости обеда среди суточных приемов пищи выражена в пословице Павжина – не важна, ужин – не нужен, дорог обед. В Вологодской области обеденный стол ласково называют божья благодать, божья ладонь – «садиться на него, хотя бы и по рассеянности ни под каким видом нельзя» [СРНГ, вып. 3, с. 45, 48].

В диалектах широко представлены наименования приема пищи, промежуточного между обедом и ужином: пообдки – ‘еда по обеде’; полдник, плдник – ‘у рабочих, крестьян в поле: закуска, еда между обеда и ужина; полуднют, полдничают, плдничают в 12’; полповодничать – закусывать после полдника, часа в четыре’ (Ниж.-Сем.); плдничанье, полдничанье, полднование, полдновка – ‘пища в полдень’; пужин, пужина, пужна, пуженье, пуженки – ‘перекуска промеж обеда и ужина, например за чаем’ [Даль, т. 3, с. 757, 679, 683, 57] и многие др. указывает четкие временные границы пужинной поры: в Архангельской, Олонецкой, Пермской и Новгородской губерниях пужинают в два часа [Даль, т. 3, с. 57]. По данным «Словаря русских народных говоров», в Вологодской области время пвжны соответствует 3–4 часам дня, в Петербуржской области плужнуют около 4-х часов дня [СРНГ, вып. 25, с. 109].

Признак ‘вечер’ лежит в основе внутренней формы нескольких глаголов, обозначающих процесс перекуски до ужина: навечерть, навечерть, надвечркать – ‘поесть до ужина’ (Пск., Твер.); пвечерничать – ‘закусывать около заката солнца’ [Даль, т. 2, с. 1039; т. 3, с. 2]. Этот же признак является мотивирующим для диалектных единиц, связанных с обозначением основного приема пищи в вечернее время: вечря – ‘ужин’ (Новг., Новорос.); вечрянье – ‘ужин’ (Новорос.); вечерять – ‘ужинать’ (Новг., Новорос., Ворон.); перевечрки – ‘окончание ужина’ [Даль, т. 1, с. 463; т. 3, с. 92] и др. В словаре фиксируется также две единицы с корнем -вечер-, означающие принятие пищи, совершаемое в еще более позднее время: повечрки, мн. – ‘еда после ужина, второе веч()ркование’ (Пск., Твер.) и перевчерки, мн. – ‘переужинанье’ (Пск., Твер.) [Даль, т. 3, с. 361, 92].

Веками установленная закрепленность процессов питания за одними и теми же суточными периодами привела к выработке особых систем ориентации в суточном ходе времени. Точками отсчета в этих системах выступает время принятия пищи. Так, у : выть – ‘пора или час еды; у крестьян в рабочую пору 3, 4 или 5 вытей’ [Даль, т. 1, с. 790]. В «Словаре русских народных говоров» зафиксированы слова: жка – ‘2. Время еды’ (Пск.); впржка – ‘промежуток времени от завтрака до обеда или от обеда до ужина’; с выти до выти – ‘от еды до еды’ (Том.) [СРНГ, вып. 7, с. 327; вып. 5, с. 181; вып. 36, с. 6] и т. п.

В книге В. Белова «Повседневная жизнь русского Севера» подчеркивается строгость соблюдения повытного питания: «Отменить обед или завтрак было никому не под силу. Даже во время бесхлебицы… семья соблюдала время между завтраком, обедом, паужной и ужином» [Белов 2000, с. 183]. О человеке, питающемся в соответствии с установленным распорядком, то есть повытно (Калин., Волог., Перм.), скажут: вытью ест (Волог.), держит выть (Том., Олон.) [СРНГ, вып. 27, с. 280; вып. 6, с. 44; вып. 8, с. 22]. Поскольку упорядоченность вытей связывалась с порядком, трудолюбием в целом, постольку определение вытный, помимо прямого значения ‘правильно питающийся человек’, приобрело расширительно позитивный смысл – ‘положительный, самостоятельный, требовательный’; ‘умный, деловой, старательный, добропорядочный’, ‘дельный, работящий’ [СРНГ, вып. 6, с. 40]. Человека, который не может выдержать до положенного времени приема пищи, таскает куски, то есть ест в неурочное время (Краснояр., Вост.-Казах.), окрестят кусвником (Пск., Твер.) [СРНГ, вып. 16, с. 158, 157], безвременьем, безвытным [Березович 2004, с. 11].

По наблюдению , однозначно отрицательное отношение к нарушению режима питания проявилось во внутренней логике развития переносных значений у указанных слов: безвытный – ‘не соблюдающий очереди в еде’ → ‘неряшливый, не умеющий поддерживать порядок’ → ‘такой, который пакостничает, приносит вред’ или кусоломить – ‘есть на ходу’ → ‘хулиганить’. На этой основе исследователь делает любопытный вывод: «Нарушение порядка в еде становится важным сигналом асоциального поведения и рассматривается как вызов, который человек бросает обществу» [Там же].

Для ряда диалектных слов, называющих прием пищи, приуроченный к определенному времени суток, словари фиксируют также переносное значение – ‘соответствующий период времени’. В качестве показательного примера приведем слово едь, первоначально служившее для именования приема пищи, а позднее развившего на основе метонимического переноса значение ‘время еды’ (Арх.) [СРНГ, вып. 8, с. 325]. Такой же логике следовало развитие семантической структуры слов обед – ‘(1) обеденный стол, пища, блюда, выть’ → ‘(2) пора, время, когда обедают’ → ‘(3) полдень, полдни’; побед, паобдье – ‘(1) второй завтрак, полдник’ → ‘(2) время близко полудня’ (Новг., Олон., Твер.) [Даль, т. 2, с. 1639; т. 3, с. 32]; пвжна – ‘1. Еда между обедом и ужином’ (Волог., Сев.-Двин., Арх.) → ‘2. Время еды между обедом и ужином (обычно в 3–4 часа дня)’ (Волог.) [СРНГ, вып. 25, с. 109] и др. В литературном языке среди единиц, обозначающих прием пищи, временное значение отмечено у слов обед, разг. – ‘|| время приема пищи’ [МАС, т. 2, с. 525] и полдник – ‘время такого приема пищи’ [МАС, т. 3, с. 256]. Такие единицы, как завтрак, вечеря (церк.-книж. устар.) в значении ‘ужин’ [СУ, т. 1, с. 266], половн день – ‘обед в середине дня’ (Иркут.) [СРНГ, вып. 29, с. 89] и т. п., не развив временного значения, хранят информацию об исконной связи обозначаемых ими приемов пищи с определенными суточными отрезками посредством внутренней формы.

Труд – досуг. Статья Зализняк и «Время суток и виды деятельности» основана на мысли о том, что «языковое обозначение времени суток в значительной степени определяется деятельностью, которая его наполняет» [Зализняк, Шмелев 1997, с. 229]. На материале литературного языка исследователи восстанавливают соответствующий фрагмент языковой картины мира: «день заполнен деятельностью; утро начинает дневную деятельность, а вечер кончает; ночь – это как бы “провал”, перерыв в деятельности» [Там же]. Привлечение материала различных идиом национального русского языка (в нашей картотеке – 338 единиц) позволяет обогатить представление об организации человеческой деятельности в пределах суток.

Сельские жители с момента пробуждения начинают утреневти – ‘проводить раннее утро в деле, на ногах’ [Даль, т. 4, с. 1100]. В. Белов так описывает начало трудового дня в крестьянской семье: «Вторые петухи заставляли хозяек вставать и глядеть квашню, третьи – окончательно поднимали большуху на ноги» [Белов 2000, с. 181]. Хозяйка открывала трубу и затопляла печь, начинала дообдничать – ‘стряпать, доспевать, хозяйничать утром, готовя обед и вообще ухаживая за домашним обиходом’ (Олон.) [Даль, т. 1, с. 1108; СРНГ, вып. 8, с. 73; вып. 24, с. 166]. «Пока пылает печь, мужчина успевает запрячь лошадь и съездить за сеном… Летом задолго до завтрака начинали косить, пахать паренину. <…> Плотники в светлое время также работали до завтрака» [Белов 2000, с. 182].

В литературном языке не представлены единицы, в значении которых была бы зафиксирована корреляция между действиями человека и утренним периодом. В наборе ассоциаций носителей литературного языка на стимул утро, утренний присутствуют единичные реакции, связанные с определенными трудовыми действиями или подготовкой к ним: бег (1), гимнастика (1), клев (1), макияж (1), осмотр (1) [РАС, кн. 3, с. 5, 181]; зарядка (2), пора в институт (1), прогулка (1), рыболовы (1) [САН РЯ, с. 182] и некоторые др. Однако ни для одного из указанных действий соотнесенность с утренним отрезком не является жестко детерминированной, а потому эта информация не фиксируется в концептуальном ядре значений соответствующих единиц, составляя их фоновое окружение.

В семантике литературных единиц утренний период (равно как и вечерний) концептуализирован как время, посвященное досугу, развлечениям: утро, устар. – ‘концерт, представление и т. п. в утренние часы, до обеда’ [МАС, т. 4, с. 536]; матине, устар. – ‘в буржуазно-дворянской среде – утренний прием гостей’; ‘утренний спектакль’ [СУ, т. 2, с. 161]; утренник – ‘утреннее представление, утренний спектакль (преимущ. для детей)’ [МАС, т. 4, с. 536] и т. п.

День представляет собой кульминацию трудовой деятельности: неслучайно количество рабочих часов в сутках называется рабочий день [Даль, т. 1, с. 1060; МАС, т. 1, с. 387], несмотря на то, что рабочее время может приходиться и на другие суточные отрезки: зарабтка – ‘время работы в утреннюю смену’ (Моск.) [СРНГ, вып. 10, с. 376]; вечерник – ‘занимающийся, работающий в вечернюю смену’ [СУ, т. 1, с. 266]; ночник – ‘2. || Летчик-специалист по ночным полетам’ [МАС, т. 2, с. 512]. Для крестьянина будний день после завтрака красен трудом, делом. Ритм трудового процесса, перемежаемого приемами пищи и периодами отдыха, является основой членения дневного времени для сельского жителя, что запечатлено в семантике целого ряда единиц: опруг – ‘рабочее время от еды до еды’ (Новорос.); пряжка – ‘время работы без отдыха с утра до обеда или с обеда до конца рабочего дня’ (Калин., Сарат., Ряз., Тамб.); полпржка – ‘работа в течение половины пряжки’ (Р. Урал); первая запржка (Краснояр.), первая пряжка (Р. Урал) – ‘время работы на пашне до полудня’, ‘с утра до (раннего) обеда’ (Р. Урал.); вторая запряжка – ‘время работы на пашне после полудня’ (Яросл.) [СРНГ, вып. 23, с. 303; вып. 33, с. 83; вып. 29; с. 131; вып. 10, с. 363; вып. 33, с. 83; вып. 10, с. 363] и т. д. В словаре одно из значений слова повод – ‘время работы в один прием, от выти до выти, до еды и роздыху’ – включает следующие комментарии: «Зимний рабочий день делится на два уповода, летний на три, иногда на четыре. Первый уповод, от восхода и завтрака до обеда (8 или 9 часов)» [Даль, т. 4, с. 1041]. Как отмечает В. Белов, «дообеденный уповод (упряжка) раззадоривает и самых последних лентяев» [Белов 2000, с. 183]. Второй уповод длится от обеда до паужина (2–3 часа); третий до заката; или первый от восхода до завтрака; второй от завтрака до обеда; третий до паужины; четвертый до заката и ужина’ [Даль, т. 4, с. 1041].

Вечернее время в зависимости от сезона могло быть посвящено как труду, так и досугу: «Летом перед ужином люди только идут с поля, зимой по вечерам даже старики уходили гулять на беседы» [Белов 2000, с. 184]. Однако в языке вечер концептуализируется преимущественно как период, посвященный отдыху, увеселениям. Так, виды трудовой деятельности, приуроченной к вечеру, нашли отражение в значениях единичных диалектных слов и выражений: вечрка, обычно мн. – ‘5. Коллективная работа в помощь кому-либо при трепке льна, производимая вечерами’ (Перм.); вечервка – ‘2. Сверхурочная вечерняя работа’ (Урал.); росы вечерние – ‘косьба вечером’ (Калин.) [СРНГ, вып. 4, с. 214, 216; вып. 35, с. 182].

В семантике подавляющего большинства единиц денотативного класса <вечер>, представляющих рассматриваемую подгруппу, детально фиксируется ситуация вечерних гуляний. Представлено более сотни вариантов диалектных наименований вечерних увеселений, которые различаются в зависимости от места их проведения, ср.: доржка – ‘вечернее собрание молодежи на улице для развлечений’ (Свердл.) и бесда – ‘2. Вечернее собрание молодежи в доме’ (Твер., Калуж., Ленингр., Новгор., Волог., Арх., Олон., Енис.) [СРНГ, вып. 8, с. 135; вып. 2, с. 262]; от состава участников, например: отвечёрка – ‘молодежная вечеринка’ (Смол.); сидк – ‘1. Вечернее собрание стариков для совместного развлечения’ (Орл.) [СРНГ, вып. 24, с. 137; вып. 37, с. 279]; от способа совместного проведения вечернего времеи, напрмимер: сижчая (сидчая) вечеринка – ‘вечеринка, на которой проводили время без танцев, пляски’ (Мурман.); игрмая беседа – ‘посиделки с играми и танцами’ (Олон.); весёлая, в знач. сущ. – ‘вечеринка, на которую девушки приходят с работой’ (Волог.); прядове вечерки (Кемер.) [СРНГ, вып. 37, с. 299; вып. 12, с. 71; вып. 4, с. 181; вып. 33, с. 79].

Вспомним утверждение Зализняк и : «ночь – это как бы “провал”, перерыв в деятельности» [Зализняк, Шмелев 1997, с. 229]. Действительно, в языковом сознании ночь осмысляется в первую очередь как период, отведенный для сна, подготавливающего к дневной трудовой деятельности. Тем не менее как в диалектном, так и в литературном языке присутствует значительное количество единиц, в семантике которых закреплено представление о ночном труде, например: ночнина, ночевая – ‘ночной промысел’ (Сиб.?) [СРНГ, вып. 21, с. 298, 303]; ночник – ‘2. Тот, кто работает в ночное время’ [МАС, т. 2, с. 512]; засиживать ночи – ‘сидеть за работою после сумерек’ [Даль, т. 1, с. 1578]; дергзить – ‘прясть ночью’ (Казан.) [СРНГ, вып. 8, с. 9] и некоторые др. К числу видов деятельности, для которых ночь выступает нормативным временем осуществления, относятся: пастьба лошадей: ночное [МАС, т. 2, с. 512; СУ, т. 2, с. 599]; ночлег (Яросл.) [СРНГ, вып. 21, с. 298]; ловля рыбы, раков: нчев (Сиб.) [СРНГ, вып. 21, с. 297]; лучнье (Арх., Волог., Влад., Калин., Пск., Смол., Перм., Урал., Новосиб., Енис.) [СРНГ, вып. 21, с. 297; вып. 17, с. 210]; дежурство, охрана: патруль – ‘ночной обход’ [Даль, т. 3, с. 57]; нощничть – ‘дежурить ночью’ (Урал.); пастшить – ‘3. Стеречь, сторожить ночью’ (Костром., Свердл.); ночничать – ‘1. Приглядывать по просьбе родственников или соседей за домом в ночное время’ (Влад.); изно - чться – ‘сидеть по ночам у постели больного’ (Твер., Пск.) [СРНГ, вып. 21, с. 307; вып. 25, с. 266; вып. 21, с. 303; вып. 12, с. 160] и др.

Бодрствование в ночное время может быть связано с участием в таких ночных увеселениях, как ночн, ж. – ‘ночное летнее гуляние с играми, хороводами и песнями’ (Онеж. КАССР); ночной круг – ‘ночное игрище на улице’ (Арх.); нанчно, ср. – ‘ночная пирушка’ (Арх.) [СРНГ, вып. 21, с. 302, 304; вып. 20, с. 52] и т. п.