Глава 1. Образ мира (стр. 4 )

Обрядовость. Данный фрагмент работы посвящен анализу группы слов и устойчивых сочетаний, связанных с церковной обрядовостью (74 единицы). Суточный круг богослужений, выделяемый наряду с недельным и годовым, является основным. В соответствии с этим церковные обряды вписаны в детально разработанную модель суточного времени. В ее основе лежит коррелятивный принцип, который проявляется следующим образом: согласно церковному уставу, каждое из девяти суточных богослужений совершается в строго определенное время. Установленные корреляции имеют свой смысл, свою историю, свою символику, все же вместе они духовно образуют единое целое, называемое суточным кругом. Обратимся к выяснению объема и характера информации о суточном круге богослужения, которая получила закрепление в языковых единицах исследуемого поля.

Отголоски древней традиции начинать каждую новую часть суток молитвой сохраняются в значениях таких единиц, как утреневти – ‘совершать утреннюю молитву’ [Даль, т. 4, с. 1100]; начл – ‘2. Утренняя молитва у семейских старообрядцев’ (Прибайкал., 1925); крест – ‘4. Послеобеденная молитва с крестным знамением (шутл. – после ответа на вопрос: какое будет последнее кушание за обедом)’ [СРНГ, вып. 20, с. 278; вып. 15, с. 236]. Высшей молитвой издавна считалась молитва беспрестанная. В знак этого огонь на жертвеннике не должен был гаснуть никогда. В словаре мы находим словосочетания, значения которых связаны с данным представлением: неусыпаемая обитель – ‘монастырь с непрерывною службой или молитвой, денно и нощно’; неугасимая лампада, свеча – ‘либо на всю ночь, либо содержащаяся за вклад день и ночь’ [Даль, т. 2, с. 1509, 1400].

В словарях зафиксированы единицы, обозначающие пять из девяти церковных суточных служб. Значение слова часы, принятое в церковной практике, приведено только в словаре : часы – ‘первый, третий, шестой и девятый часы, от восхода солнца, в кои древние христиане сходились на молитву’ [Даль, т. 4, с. 1291]. Выделение названных временных отрезков основано на аналогии с евангельскими событиями, имевшими место в это же время суток: первый час посвящен вспоминанию о пребывании Иисуса Христа на суде, третий час соотносится с вынесением приговора Пилатом и сошествием Святого Духа на апостолов; шестой час соответствует времени распятия, девятый час – времени крестной смерти Христа. Этот специфический принцип членения суток осознается лишь в рамках религиозного сознания. Выделенные таким образом отрезки не могли быть «вписаны» в традиционную схему суточного членения, основанную на учете природных изменений, происходящих в течение суток. Поэтому в обыденном языке закрепились названия лишь тех служб суточного цикла, которые соотносятся с суточными отрезками, традиционно выделяемыми русским языковым сознанием.

Так, все анализируемые словари фиксируют слово вечерня в значении ‘церковная служба’. Однако корреляция между видом службы и временем ее осуществления эксплицирована только в толковании : вечрня, или ве - чрни, мн. – ‘церковная служба, совершаемая повечеру’ [Даль, т. 1, с. 463]. В СУ дефиниция данного слова ограничивается указанием только родового признака (‘служба’): вечерня – ‘одна из церковных служб у православных христиан’ [СУ, т. 1, с. 266]. Определение слова вечерня, данное в МАС в виде ‘одна из церковных служб у христиан, совершаемая после полудня’ [МАС, т. 1, с. 159], также представляется неудачным, поскольку отчасти дезориентирует читателя: вечерня совершается около шести часов вечера, что значительно отстоит от полудня, к тому же одна из целей этой службы – благодарение Богу за уже прожитый, завершившийся день.

Следующее за вечерней павечерие по сути представляет собой коллективную молитву на сон грядущий. Ср. с определением слова повечрие, которое дает : ‘вечерняя церковная служба ко сну, обычно соединяется с вечернею’ [Даль, т. 3, с. 361]. В «Словаре русских народных говоров» зафиксировано слово пвечера в значении ‘вечернее богослужение’ (Твер. 1897 г.) [СРНГ, вып. 25, с. 109]. Дефиниция лексемы повечрие, представленная в словаре под ред. , опять же характеризуется явной неполнотой: ‘одна из церковных служб у православных христиан’ [СУ, т. 3, с. 334].

Словарями фиксируется ряд диалектных однокоренных слов со значением ‘краткое вечернее богослужение’: пвечерня (1847 г.); павечрница (СА 1822 г., Сиб. 1968 г.) [Даль, т. 3, с. 2; СРНГ, вып. 25, с. 109]; пвечерня, пвечерь (Сиб. 1968 г.) [СРНГ, вып. 25, с. 109]. Название службы, совершаемой в полночь, представлено только в словаре и в «Словаре русских народных говоров»: полунчница, полунщница – ‘особая церковная служба в полночь, до утрени’ [Даль, т. 3, с. 682]; полночник – ‘7. Полуночная служба у старообрядцев, которая бывает в полночь накануне больших религиозных праздников’ (Лит. ССР, 1960) [СРНГ, вып. 29, с. 156].

Отсутствие в МАС единиц, обозначающих павечернюю и полуночную службу, отчасти может быть объяснено меньшей распространенностью этих служб в церковной практике: в соответствие с изменениями, внесенными современной богослужебной практикой в предписания Устава, в приходских храмах повечерье совершается только в Великом Посту, а полунощница – один раз в год, накануне Пасхи.

Для службы, совершаемой перед восходом солнца, словари фиксируют несколько вариантов наименований: затреня [Даль, т. 1, с. 1638; СУ, т. 1, с. 1062; МАС, т. 1, с. 589]; утреня [Даль, т. 4, с. 1100; СУ, т. 4, с. 1023; МАС, т. 4, с. 536]; треняя [Даль, т. 4, с. 1100]; звтреня (Костр.) [Даль, т. 1, с. 1408; СРНГ, вып. 9, с. 342]; тренница [Даль, т. 4, с. 1100]; потренница (Р. Урал.) [СРНГ, вып. 30, с. 336]. В словаре представлены также два слова, производных от названия утренней службы: затренник – ‘посетитель заутрени’ и затренний – ‘относящийся к заутрене’ [Даль, т. 1, с. 1638].

Кульминацией суточного богослужения является литургия, или обедня. Наименование обедня происходит от слова обhдъ в старшем значении ‘полуденная еда’ [Черных, т. 1, с. 584]. В соответствии с этим слово обедня определяется как ‘церковное богослужение (литургия) у христиан, совершаемая утром, до полуденной еды (обеда)’ [Там же]. В храмах, где много прихожан, по воскресеньям и праздникам служат две обедни: раннюю, именуемую рáнницей, и позднюю – поздáю, полýденницу [Даль, т. 3, с. 1589, 594, 678]. Отмечая наличие в языке таких выражений, как отстоять обедню, прослушать обедню, А. Мень связывает их появление с утратой христианским сознанием изначального смысла общественного священнодействия, совершающегося во время этой службы. Этот смысл выражен во внутренней форме греческого варианта ее наименования: литургия в переводе с греческого означает ‘общее дело’, ‘общественная служба’ [ПЦСС, т. 1, с. 284].

Все привлекаемые словари фиксируют также названия всенощной службы: всенощная [МАС, т. 1, с. 230; СУ, т. 1, с. 401]; всенощное бдение [СУ, т. 1, с. 98–99]; всенощница, всночная [Даль, т. 1, с. 645]; всношная, всношня (Влад., 1905–1921. Сарат.); всношна (Новг., 1896. Арх., Яросл., Твер., Тамб., Тул., Ворон., Астрах., Перм.), овсношная (Задон., Ворон., 1914) [СРНГ, вып. 5, с. 222, 224; вып. 22, с. 302] и др. Однако сопоставление дефиниций, сопровождающих данные слова, вызывает недоумение. В дефиниции, приведенной в словаре , всенощная служба соотносится с ночным периодом суток: всенчная – ‘церковная служба накануне праздников в ночи’ [Даль, т. 1, с. 645]. В других дефинициях указанная служба определяется как вечерняя: всенощная – ‘вечерняя церковная служба’ [МАС, т. 1, с. 230; СУ, т. 1, с. 401]; всенощное бдение – ‘церковная служба, совершаемая вечером’ [СУ, т. 1, с. 98–99]; ксншина – ‘вечерняя церковная служба’ (Пенз.) [СРНГ, вып. 15, с. 374]. Казалось бы, информация, хранящаяся во внутренней форме приведенных слов, свидетельствует о правильности соотнесения обозначаемой службы с ночным, а не вечерним периодом. Подтверждение этому содержится в «Полном церковно-славянском словаре» Г. Дьяченко: «Всенощное бдение – служба церковная, начинающаяся после захождения солнечного и всю ночь продолжающаяся, от чего и имеет свое название» [ПЦСС, т. 1, с. 103]. И лишь обращение к специальным источникам проясняет ситуацию: «Из ночных служб в канун Рождества и Пасхи родилось всенощное бдение, продолжавшееся до утра. В современной практике бдение… перенесено на вечер, объем его сокращен» (современные всенощные бдения длятся 2–4 часа на приходах и 3–6 часов в монастырях) [Мень 1991, с. 18]. Представляется, что для устранения отмеченного несоответствия необходимо включить в словарное определение всенощной (и синонимичных ему единиц) информацию как об устаревшем, так и об актуальном значении слова.

В силу строго соблюдаемой временной закрепленности суточных служб удары колокола, оповещающего о начале службы, выступали в качестве своеобразных часов, воспринимались как знак наступления или окончания определенного времени суток, как указание на начало или завершение той или иной деятельности. Например, колокольный звон перед заутреней являлся сигналом к пробуждению, что зафиксировано посредством соотношения внутренней формы и значения слов побдная – ‘колокольный звон перед заутреней’ (Костром. 1852) [Даль, т. 3, с. 350; СРНГ, вып. 27, с. 208]; напробд – ‘о первом ударе колокола, звонящего к заутрене’ (Вят.) [СРНГ, вып. 20, с. 100]. Приведем также зафиксированное в словаре выражение как колокол ударит (выйти из дому, отправиться в путь) – ‘очень рано, с утренним благовестом’ (Олон., 1885–1898) [СРНГ, вып. 14, с. 163]. Ситуации обеденного и вечернего звона концептуализированы в значениях таких диалектных единиц, как кльгать – ‘звонить к обедне’ (Новг., Даль, Сл. Акад. 1906–1907) и звкнуть к вечерне – ‘зазвонить к вечерне’ (Дон., 1911–1912) [СРНГ, вып. 13, с. 7; вып. 11, с. 226].

Приведем показательные примеры из художественной литературы: Дрема и тишина ползут из чащи. Скоро доползут и до собора, служка ударит в колокол, и день закончится (Шмелев), …зазвонили к вечерне, солнце опустилось за лесом, и день прошел (Чехов). Как отмечает , во временном значении могут быть употреблены такие слова, как Евангелие, Апостол, поскольку чтение этих священных книг происходит во время строго определенного момента обедни, например: Я вышел из церкви до Апостола, я пришел к Евангелию [Покровский 1959, с. 43].

В заключение отметим, что содержащиеся в словарях сведения о территории и времени распространения анализируемых слов свидетельствует о том, что большая их часть входит в пассивный фонд лексики. Однако представляется, что в связи с активным возрождением православной веры в нашей стране, со стремлением реанимировать религиозную составляющую общественного сознания происходит актуализация той информации, которая хранится в проанализированных единицах, а следовательно, необходимо пересмотреть объем и способ подачи сведений, включаемых современными лингвистическими словарями в дефиниции рассмотренной группы единиц.

Исследуемое кумулятивное поле представляет собой непрерывное информационное пространство, концентрирующее национально значимую информацию о суточном круге времени. Задача исследования заключалась в выявлении объема информации, вносимого в общенациональный фонд литературной и диалектной подсистемами, а также в сопоставительном описании характеристик суточных отрезков, значимых для сознания носителей русского литературного языка и диалектов. Был установлен набор из семи признаков, в соответствии с которыми членится суточный круг и оцениваются выделенные суточные отрезки. В семантике единиц поля закрепились представления о тех объектах действительности, которые воспринимаются в неразрывной связи (корреляции) с определенным суточным периодом и потому выступают в качестве основы при ориентации человека в суточном ходе времени. В число этих объектов включены циклические природные явления, некоторые артефакты, а также регулярно чередующиеся в течение суток состояния и виды деятельности человека.

Результаты проведенного исследования позволяют, с одной стороны, подтвердить, что литературная и диалектная форма русского языка репрезентируют единую общенациональную картину мира, так как выявленные направления концептуалиации объекта «суточный цикл» совпадают в рамках обеих подсистем. С другой стороны, результаты сопоставления количества единиц и качественного разнообразия тех вариантов, в которых реализуются общие направления концептуализации, убедительно свидетельствуют о том, что в диалектной подсистеме представлен более дифференцированный образ суточного времени.

1.2. Динамика освоения мира природы

диалектным языковым сознанием

(на материале архангельских говоров XIX–XXI веков)

Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ: проект № 08–04–18033е

«Динамика освоения сферы «человек – природа» диалектным языковым сознанием

(на материале архангельских говоров XIX–XXI веков)»

Как показывают наблюдения, процесс познания мира природы диалектоносителями может быть адекватно представлен только в его становлении (утратах и пополнениях), то есть в его развитии в тех хронологических пределах, достоверность которых менее всего вызывает сомнения благодаря фиксированию языковых фактов в словарях и картотеках. Поэтому считаем, что сопоставительный анализ диалектного материала, извлеченного из лексикографических источников и картотек XIX–XX вв., и материала, записанного в XXI в. в ходе экспедиционных исследований архангельских говоров, позволит проследить развитие семантического пространства «человек – природа» в северных говорах, выявить области расхождения между тем запасом сведений о природных объектах и явлениях, который зафиксирован в значениях словарных единиц, и тем объемом информации, которая актуальна для современных носителей архангельских говоров. Рассмотрение материала исследования в аспекте его исторического формирования определяется вниманием к кумулятивной функции языка и соответствует антропоцентрической парадигме лингвистических исследований.

Антропоцентрический принцип изучения языковых единиц является одним из ведущих в современной лингвистике. Наиболее последовательно он реализуется в различных направлениях когнитивных исследований семантики. К ним относятся: изучение грамматической семантики [Арутюнова 1976; Бондарко 1978; Золотова 1998; Булыгина, Шмелев 1997; Шмелев 2002]; исследование дискурсивных и текстовых данных [Кибрик 1994; Арутюнова 1999]; описание семантических типов предикатов [Степанов 1981; Камалова 1998; Циммерлинг 1999]; выявление и разработка как отдельных концептов [Чернейко, Долинский 1996; Пименова 1999; Вежбицкая 2001; Воркачев 2001; Шмелев 2002; Ашхарава 2002; Урысон 2003], так и различных совокупностей семантических единиц [Яковлева 1994; Кравченко 1996; Симашко 1998] и др.

В самом общем виде задачи разных лингвокогнитивных исследований сводятся к определению роли языка «в получении, обработке, фиксации, хранении, организации, накоплении, использовании и росте информации о мире» [Камалова 1998, с. 68]. С точки зрения подавляющего большинства когнитивистов цель таких исследований – выделение и описание отдельных фрагментов языковой картины мира (, , , и многие др.).

На материале словарей литературного языка и произведений литературы реконструкция фрагментов картины мира осуществляется путем применения разных конкретных методик, однако в разработке актуальной проблемы особенностей концептуализации окружающей действительности в диалектном языковом сознании сделаны лишь первые шаги. Представляется необходимым подчеркнуть, что сама идея отражения в диалектном языке уклада жизни и мироощущения сельских жителей не нова. Так, еще в 1914 г. начинает свой очерк «Народный языкъ» следующим рассуждением: «Внутренній обликъ крестьянина сложился подъ вліяніемъ трудовой, чисто практической обстановки всего домашняго быта. Придавая своеобразный отпечатокъ духовному міру крестьянина, эта обстановка отражается и на самомъ языкѣ народномъ» [Чарушинъ 1914, с. 3].

Несмотря на это до конца XX в. приоритетными для русской диалектологии оставались несколько задач:

1) лингвогеографическое описание русских говоров – как в целом, так и отдельных местностей; для решения этой задачи 21 января 1904 г. была учреждена Комиссия по составлению диалектологической карты русского языка, самым значительным достижением деятельности которой стал «Опыт диалектологической карты русского языка в Европе с приложением очерка русской диалектологии», составленный и опубликованный в 1915 г. , , . Однако и сегодня работу по диалектному членению русского языка нельзя признать полностью завершенной: многие вопросы лингвистической географии разными исследователями трактуются неодинаково. Это относится прежде всего к определению предмета картографирования, способов картографирования; спорным остается понятие диалект, а также способы выделения диалекта и др. Подробнее см.: [Аванесов 1949; Захарова, Орлова 2004; Пшеничнова 2008 и др.];

2) изучение, систематизация, описание диалектных единиц всех языковых уровней; при этом фонетические и морфологические особенности говоров активно описываются начиная с XIX в., в то время как диалектный синтаксис и лексика долгое время остаются на периферии научных интересов, что не раз отмечалось в различных публикациях: «…справедливо утверждение о том, что диалектная лексикология вплоть до 30-х годов XX века развивалась сравнительно слабо, была по существу в зачаточном состоянии. <…> Русские диалектологи традиционно сосредоточивали свое основное внимание на изучении фонетики и морфологии; наблюдения по лексике ограничивались большей частью собиранием материалов и исследованиями этимологии, а иногда и истории отдельных диалектных слов (или небольших групп слов). Чаще же всего диалектные слова привлекались в исследования в качестве примеров, иллюстрирующих проявления фонетических и морфологических закономерностей» [Сороколетов 1978, с. 4–5]; см. также: [Аванесов 1949; Кузнецов 1949 и др.];

3) этимологическое описание лексики русских говоров и связанная с этим задача определения степени иноязычного влияния на формирование и состав диалектного словаря; эта задача успешно решается в исследованиях: [Варбот 2000, Горячева 1986, Кожеватова 1997, Матвеев 1997, Мызников 2003 и др.].

В настоящее время внимание все большего числа диалектологов привлекает проблема отражения окружающего мира диалектным языковым сознанием. Отмечается насущная необходимость описания современных говоров как «хранителей своеобразия национально-языковых картин мира», фиксирующих крестьянское видение и понимание действительности [Гольдин 1997, с. 3]. Справедливо подчеркивается, что «говор… способен в полной мере аккумулировать и экстраполировать в вербальном коде выработанную сотнями поколений членов крестьянской общины картину мира» [Серебренникова 2005, с. 9].

Более исследованной в указанном направлении является этнографическая лексика, анализ и описание которой осуществляется, как правило, с точки зрения семантических и словообразовательных моделей и принципов наименования реалий [Чернетских 2000; Журавская 2002; Демидова 2003; Ростов 2006]. Немногие работы последних лет посвящены изучению особенностей фрагментации внеязыкового универсума диалектным языковым сознанием на основе анализа как отдельных концептов, так и разных лексико-фразеологических совокупностей [Вендина 2002; Демидова 2003; Смолякова 2006; Яговцева 2006]. Активизируются исследования, направленные на изучение структуры диалектной языковой личности [Никитина 1993; Пауфошима 1989; Лютикова 2000; Ростова 2000; Иванцова 2002; Нефедова 2003; Волкова 2004 и др.]. На наш взгляд, особый интерес представляет проблема динамики освоения окружающего мира диалектным языковым сознанием, остающаяся практически неисследованной.

Своевременность и актуальность изучения диалектной лексики в указанном аспекте несомненны, поскольку под влиянием различных факторов социального развития (всеобщая грамотность, миграция населения, постоянные контакты с городом, исчезновение населенных пунктов, переселение и физическое уничтожение носителей диалекта в истории нашей страны) происходят существенные изменения русских народных говоров, несомненна их внутренняя эволюция, результаты которой не ясны.

Диалектологи достаточно давно обратили внимание на необходимость изучения динамики говоров на разных уровнях. Одним из первых о проблеме сохранности русских говоров писал : «...въ наше время происходитъ уже процессъ выравниванія, сглаживанія всѣхъ этихъ вѣками развивав-шихся особенностей народнаго языка… Теряется чистота мѣстныхъ говоровъ, въ нихъ внедряются чуждые элементы; литературная рѣчь также прививается въ разныхъ концахъ страны…» [Чарушинъ 1914, с. 10]. Однако, по справедливому замечанию , долгое время исследователи «…наблюдали лишь традиционный слой говора и не ставили перед собой вопроса о развитии русских диалектов… о качественных сдвигах в них, обусловленных коренным переустройством русской деревни» [Кузнецов 1949, с. 3].

В научной литературе конца XX в. обсуждаются результаты эволюции русских народных говоров. По мнению ряда лингвистов, для современной языковой ситуации характерно сближение сельских говоров с городским просторечием, выполнение диалектами функций сельского просторечия [Колесов 1995, с. 17], появление полудиалектной речи как переходного состояния от архаических говоров к литературному языку [Герд 2000, с. 47]. Другие лингвисты придерживаются более радикальной точки зрения: «современные говоры в традиционном понимании разрушены» [Попов 1984, с. 121], русские диалекты «как цельные речевые единицы со своей особой системной организацией… теперь уже почти не существуют» [Филин 1980, с. 140]. Высказывается и противоположное мнение: «...русские диалекты проявили большую устойчивость и сохраняются как нормально функционирующие системы» [Калнынь 1997, с. 120]. Это объясняется наличием «психолингвистических факторов, сдерживающих наступление литературного языка на говоры» [Коготкова 1979, с. 8], а также причинами социолингвистического характера: говоры как нельзя лучше «приспособлены к функционированию в коммуникативной среде традиционного русского деревенского общения», поэтому «диалектами… продолжает пользоваться значительное количество русскоязычных говорящих» [Гольдин 1997, с. 4].

Однако больший интерес, на наш взгляд, представляют более дифференцированные подходы к обсуждаемой проблеме, основанные на учете следующих групп факторов:

1) экономическое и культурно-историческое развитие территорий распространения русских говоров;

2) степень устойчивости к разрушению разных уровней диалектного языка;

3) социальная стратификация населения русской деревни.

Как известно, интенсивность процессов разрушения русских говоров на разных территориях их распространения неодинакова: особенно активно их «размывание» протекает в тех районах, которые имеют тесные экономические и историко-культурные связи с административными, экономическими и культурными центрами. Это говоры центральных и южных районов нашей страны, расположенные на исконных для носителей русского языка землях. По мнению большинства диалектологов, говоры названных территорий в настоящее время не обладают структурной целостностью.

Вместе с тем имеются такие районы, на территориях которых разрушение диалектных черт происходит значительно медленнее: «...в ряде мест на севере и востоке нашей страны до сих пор бытуют народные говоры, достаточно устойчиво сохраняющие… структурную целостность, внутреннюю соотносительность языковых элементов» [Яговцева 2006, с. 39]. При этом архангельские говоры характеризуют как «совершенно уникальные языковые явления, хорошо сохранившие… древнейшие диалектные черты» [Кобелева 1988, с. 6].

С другой стороны, лингвисты отмечают неодинаковую степень устойчивости единиц разных уровней диалектного языка; мнения по этому вопросу не совпадают. Изучение архангельских говоров, расположенных по берегам р. Пинеги и р. Верхней Тоймы, приводит к убеждению, что «звуковой и грамматический (в особенности морфологический) строй на протяжении весьма длительного времени обладает достаточной устойчивостью» [Кузнецов 1949, с. 9]. Другие исследователи выдвигают мнение о меньшей устойчивости именно фонетических и морфологических норм. В. Мансикка указывает, что в первую очередь влияние литературного языка заметно в фонетике и морфологии, в то время как словарь более устойчив [Мансикка 1912, с. 89]. По наблюдениям , «относительную устойчивость демонстрирует лексико-фразеологический уровень говоров, что объясняется его теснейшей связью с народной культурой и ментальностью» [Яговцева 2006, с. 45].

Кроме того, сохранность говоров определяется возрастными и гендерными характеристиками их носителей, а также их образованностью. В оценке этих факторов диалектологи единодушны: «чистый народный языкъ… можно встрѣтить сейчас въ устахъ стариковъ; женщины, какъ домосѣдки по преимуществу, также придерживаются своей родной рѣчи; молодежь же… старается приблизиться къ “образованной” рѣчи» [Чарушинъ 1914, с. 11]; «часто в деревняхъ старики цокаютъ, а молодежь нѣтъ, или цокаютъ только бабы, какъ болѣе консервативная часть насѣленія» [Дурново 1914, с. 13]; «процесс разрушения старой системы говора в большей части захватывает мужское население… у женщин прочнее и отчетливее сохраняются языковые черты, характеризующие старую систему говора. Достаточно ярки эти черты и у детей, остающихся дома, с женщинами… Впрочем… говор женской молодежи уже значительно приближается к мужскому… молодые женщины уже в большинстве грамотны» [Кузнецов 1949, с. 10].

Думается, однако, что особенности современной языковой ситуации требуют учитывать не только перечисленные социолингвистические факторы, но и ряд дополнительных. Это серьезный малоизученный вопрос, требующий отдельного исследования. Поэтому в настоящей работе поделимся лишь некоторыми наблюдениями, имевшими место во время диалектологических экспедиций в населенные пункты Архангельской области в период с 2000 по 2008 гг.

В процессе работы с информантами неоднократно приходилось убеждаться: длительное проживание диалектоносителя совместно с родственниками старших поколений способствует сохранности в его речи фонетических, морфологических, синтаксических особенностей говора, а также предопределяет активное использование диалектных слов. Высказанное мнение подтверждается наличием среди опрошенных сельских жителей 1960-х гг. рождения, оказавшихся ценными информантами еще и благодаря психобиологическим особенностям (хорошая память): Обросков В. А., 1965 г. р., д. Целегора Мезенского р-на Архангельской обл., образование средне-специальное техническое (до 16 лет воспитывался бабушкой, до сих пор живет со своей мамой, , 1929 г. р.); Океанов С. А., 1964 г. р., д. Красная горка (на карте – д. Данковская) Шенкурского р-на Архангельской обл., образование средне-специальное техническое (до 17 лет воспитывался своей прабабушкой, о которой сохранил самые теплые воспоминания) и др.

И наоборот: нередко встречались «идеальные» по всем социолингвистическим характеристикам диалектоносители (неграмотные одинокие женщины старше 80 лет, никуда не выезжавшие дальше районного центра, а иногда и соседних деревень), которые не помнят и не употребляют местных слов и выражений. Речь таких информантов практически лишена диалектных особенностей; они не способны рассказать о местных обычаях, деревенских праздниках и т. п. Сами информанты объясняют это, как правило, тем, что рано потеряли родителей, надо было растить младших братьев и сестер, или рано появились собственные дети; приходилось много работать, нередко – вдали от дома, на сено- или лесозаготовках, не было ни сил, ни времени, ни желания перенимать опыт старшего поколения. Такие информанты – иллюстрация того, как рвутся связи поколений, уходит в небытие богатейшая народная культура Русского Севера.

Другой дополнительный фактор, который приходится учитывать, – личная жизненная позиция носителя говора. Более ценными информантами неизменно оказываются те из них, кто характеризуется ярко выраженной привязанностью к родной деревне, стремится следовать традиционному укладу семейного и общественного быта, ориентирован на сохранение народных обрядов, обычаев, этико-эстетических и морально-нравственных ценностей. Такие «хранители древностей», независимо от их возраста и наличия образования, не только прекрасно помнят и охотно используют диалектную лексику в собственной речи, но и нередко составляют словарики местных слов и выражений. Так, при обследовании говора с. Пурнема Онежского р-на Архангельской обл. источником бесценной информации оказалась супружеская пара, учителя местной школы – (1946 г. р.) и Вера Петровна (1944 г. р.) – люди, искренне заинтересованные в сохранении и передаче традиционной культуры Поморского Севера.

Таким образом, сохранность говора определяется факторами как лингвистическими (разная степень устойчивости к разрушению единиц разных уровней диалектного языка), так и экстралингвистическими (экономическое и культурно-историческое развитие населенных пунктов, на территории которых бытует говор, степень их удаленности от административных центров и дорог федерального значения; социолингвистические и личностные характеристики носителей говора).

В последние годы предпринимаются единичные исследования с целью установить сохранность диалектного словарного фонда. Интересное наблюдение отражено в статье : «...не раз, проверяя словники старых словарей Г. Куликовского, А. Подвысоцкого, многих чисто диалектных слов мы уже не услышали, что само по себе свидетельствует о временнóй неустойчивости многих диалектных, в особенности непредметных слов» [Герд 2004, с. 47]. Сопоставительное изучение тверских суффиксальных субстантивов со значением лица периода XIX в. и современного периода приводит другого исследователя к выводу о сокращении количества этих производных наименований на современном этапе за счет снижения продуктивности словообразовательных типов [Щербакова 2006, с. 6].

Имеющиеся немногочисленные исследования позволяют судить о некоторых закономерностях происходящих изменений, однако требуются все новые и новые факты, почерпнутые путем непосредственного наблюдения над живой народной речью для всестороннего описания этой динамики, особенно в сфере чрезвычайно обширного и пока еще недостаточно изученного словарного состава. Вместе с тем думается, что главным в решении этой задачи является сегодня не только накопление новых материалов, но и поиск новых методов и подходов к ее исследованию.

Изложенные выше размышления свидетельствуют, что современные русские народные говоры представляют собой сложное динамическое образование, а характер их изменений в отечественной науке однозначно не определен. Каждое десятилетие существенно меняет языковую ситуацию, и многое, к сожалению, безвозвратно утрачивается. В связи с этим безусловная актуальность предпринятого исследования связана с необходимостью описать современное состояние территориальных диалектов, определить степень их сохранности, динамику и направление их развития.

Методологической основой настоящего исследования служит концепция систематизации и описания семантических единиц на основе понятия «денотативный класс», предложенная профессором [Симашко 1999]. Изучение денотативного класса позволяет эксплицировать тот запас знаний человека об определенных объектах природы, который получил объективацию средствами языка. В денотативный класс включаются разнообразные по структуре и семантике языковые единицы. В каждой из них отражаются в различных комбинациях увиденные и оцененные человеком отдельные свойства природного явления, закрепляются разные способы приспособления к данному объекту или способы борьбы с ним. Так, например, денотативный класс <дождь> содержит разнообразные наименования дождя (бус, бýсенец – ‘мелкий дождь’; веснá – ‘первый весенний дождь’; грибник – ‘теплый дождь, после которого начинают расти грибы’; Ивáновские (ивáньские, ивáнские) дожди – ‘дождь, идущий 7 июля, в день (Ивана Купалы)’). Кроме того, в данный денотативный класс включены единицы, обозначающие дождевые тучи различной формы (волосáн, бýка, бурачóк); сено, испорченное дождем (верхотúна, вершéнье); деревянный желоб на крыше дома для стока воды (водопýсок, потóк); а также устойчивые выражения, приметы, заклички (об очень сильном дожде говорят: жёлоб не дёржит; закликают радугу: Рáдуга-дугá, не давáй Бог дожжá, дай Бог сóлнышка, высокóлнышка; примечают: Ивáнски дожжú золоты, Петрóвски дожжú серéбряны). Обобщение разнообразных сведений об объекте приводит к моделированию совокупного знания о нем. Изложенная концепция денотативного описания языковой семантики послужила основой разработки методики, по которой собирался, а затем анализировался материал исследования.

На первом этапе диалектный материал, снабженный географическими пометами «арх.», «помор.», «северн.», «беломор.», «шенк.», «мез.», «леш.», «онеж.», «холм.» и др., извлекался из источников различного характера: словарей XIX–XX вв., картотек, монографических исследований лексической системы архангельских говоров: 1) Опыт областного великорусского словаря / под ред. [Опыт], а также Дополнения к нему [Доп.]; 2) Словарь областного Архангельского наречия в его бытовом и этнографическом применении [Подвысоцкий]; 3) Толковый словарь живого великорусского языка [Даль]; 4) Родина Михаила Васильевича Ломоносова. Областной крестьянский говор [Грандилевский]; 5) Архангельский областной словарь / под ред. [АОС]; 6) Словарь русских народных говоров [СРНГ]; 7) Словарь поморских речений [Гемп]; 8) Поморьска говоря. Краткий словарь поморского языка [ПГ]; 9) Картотека Архангельского областного словаря Диалектологического кабинета Московского государственного университета (КАОС); 10) Картотека «Лексического атласа Архангельской области» (КЛАК); 11) Картотека Кабинета истории и диалектологии Поморского государственного университета (КПГУ); 12) Кораблев и географический очерк г. Каргополя Олонецкой губернии, с словарем особенностей тамошнего наречия [Кораблев]; 13) Очерк нравоописательной этнографии г. Онеги Архангельской губернии, с собранием онежских песен и реестром слов, отличающих тамошнее наречие / сост. [Очерк]; 14) Мурзаев народных географических терминов [Мурзаев]; 15) Кожеватова в лексике говоров Русского Севера и проблема общего регионального лексического фонда [Кожеватова]; 16) Профессиональная лексика рыболовства: словарь / сост. [Пономарев].