Материалы дальневосточной секции конференции "Наука и проблемы мира: К 50-летию Пагуошского движения ученых" (стр. 4 )

"Несъедобные": далай-лама, китайские католики и мусульмане

Однако даже на китайском этническом "столе" попадаются блюда, непривычные вкусу правителей Поднебесной. Сталкиваясь с ними, машина "переваривания" меньшинств останавливается. В этом случае власти прибегают к последнему средству, достаточно эффективному, но демонстрирующему собственному бессилие – прямому и неприкрытому насилию.

Основные объекты правозащитной критики – политика Китая в Тибете и в отношении китайских католиков "катакомбной церкви". Прежде много писалось и о нарушенных правах мусульман Синьцзяна, но после 11 сентября 2001 г. западное общественное мнение склонно забывать о том, что у последователей Мухаммеда есть вообще какие-либо человеческие права.

Тибетскую оппозицию трудно подозревать в планировании террористических атак на центры правозащитной активности, поэтому она пользуется неизменной симпатией по всему миру. И действительно, относительная терпимость и рациональность политики КНР как будто исчезает за хребтами Куньлуня[19]. После короткой либерализации 1980-х гг., когда под влиянием бывшего генерального секретаря ЦК КПК Ху Яоба-на были сделаны серьёзные шаги навстречу национальным правам тибетцев (введение тибетского языка в госучреждениях, разрешение паломничества в Индию и т. д.) наступила эпоха т. н. "зимних червей". Глава партийной организации ТАР китаец Чэнь Куйюань развернул кампанию против традиционной культуры. Даже в школах не допускалось упоминание о религиозных ценностях, фабриковались слухи о мятежных настроениях, проводились репрессии против монахов и мирян.

Сходна и политика Пекина в отношении китайской католической церкви – той её части, которая сохранила контакты со Святым престолом. Значительная часть иерархов постоянно находится в заключении или под домашним арестом.

На фоне терпимости к религии во внутреннем Китае – ситуация явно носила нетипичный характер. В чём же дело?

Китайская машина постепенного "переваривания" этнических меньшинства могла бы быть идеальной, если бы не один изначальный конструктивный дефект. Она не отделяет этнокультурную (включая этноконфессиональную) идентичность от политической. Для неё невозможно быть политически подданным китайского "императора" (генсека), но считать своим духовным лидером далай-ламу, папу римского или патриарха московского. С точки зрения традиционной логики это вполне объяснимо – китайская картина мира принципиально моноцентрична. Моноцентризм этот основан на культурном детерминизме. Китай – не только субъект политики, но и сфера культурного влияния. Существование других "центров" не предполагается вообще. Но политика – вещь рациональная: КНР признаёт существование независимых политических реалий – в ΧΙΧ веке это было доказано, в том числе, силой оружия.

В культуре же ситуация сложнее. Современный Китай, в принципе, открыт иноземным влияниям – от "Подмосковных вечеров" до "Макдоналдса". Однако, когда культурный феномен оказывается "вписанным" в не зависимую от Пекина политическую систему – он воспринимается как враждебный. "Макдоналдс" это бизнес, а католицизм – политика. В 1950-х гг. основным условием легализации христианских конфессий в коммунистическом Китае был их отказ взаимодействовать с иностранными религиозными ие-рархами. Если для протестантов это было догматически безболезненно, большинство придерживалось пресвитерианской или конгрегационалистской форм церковного управления, то для католиков и православных (где требовалось рукоположение священников вышестоящим иерархом) это было неприемлемо.

Конфликт с православной церковью прекратился с практическим исчезновением этой формы христианства в Китае. Католики же вступили в неравную многолетнюю борьбу с властями. Часть внешне приняла условия, часть ушла в подполье.

Всё это позволяет понять остроту конфликта тибетцев с Пекином. Далай-лама не только духовный авторитет, но и признанный светский лидер Тибета. Китайцы пытались противопоставить ему панчен-ламу, второго по значимости иерарха буддистской церкви – но это создало столь же опасную ситуацию. У панчен-ламы появились свои сторонники среди бюрократии и населения. Это только усложнило конфликт. Единственное чего добились власти – противостояния Лхасы (резиденция далай-ламы) и Шигадзэ (резиденция панчен-ламы) в тибетском национальном движении.

Меньше проблем в Синьцзяне и с китайскими мусульманами. Отсутствие в исламском мире духовных и светских авторитетов, сопоставимых с далай-ламой или римским понтификом даёт возможность манёвра: магометане в Китае разделены на десятки локальных групп, суфийских братств, последователей местных имамов и т. п. Это серьёзно затрудняет возможность совместного анти-китайского выступления. Единственной серьёзной угрозой является существование вблизи границ КНР крупных идеологических центров исламизма – Пакистана, Афганистана, Ферганской долины. Осознавая эту угрозу, Пекин установил контакты с важнейшими противниками политического ислама: странами запада, Индией, Израилем.

Но, как ни странно, внутренняя политика КНР в Синьцзяне провоцирует радикализацию китайских мусульман. Возможно в большей степени, чем активность иностранных религиозных центров.

Конфликты с тибетцами, мусульманами и католиками демонстрируют пределы традиционалистской политической философии Китая, способной сравнительно спокойно "переварить" одних, но "буксующей" при столкновении другими, пусть малочисленными, но приверженными иной культурной парадигме.

ДИСКУССИЯ ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ОСТРОВА САХАЛИН В СОВРЕМЕННОЙ КИТАЙСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ *

L. Zabrovskaya DISCUSSIONS ON THE SAKHALIN ISLAND HISTORICAL BELONGING IN THE MODERN CHINESE HISTORIOGRAPHY

В современном мире острова, даже совсем крошечные, стали играть важную роль в расширении экономических зон прибрежных государств, которые рассматривают таковые не только как дополнительные экономические ресурсы, но и как возможность расширить свое геополитическое пространство. При этом страны мира стараются законодательно закрепить за собой мелкие острова и рифы в близлежащих морях. Так, в апреле 2007 г. в Японии был принят “Закон о море”, в котором отдельным параграфом выделено значение для Японского государства около 7 тысяч мелких островов, окружающих Японский архипелаг. Начиная с 1970-х годов китайское правительство постоянно заявляет о китайской принадлежности всех мелких островов и рифов в Южно-Китайском море, шельф которого рассматривается геологами как потенциально нефтеносный.

В последние годы на многих сайтах китайского Интернета поднимается вопрос об исторической принадлежности о-ва Сахалин Китаю. Китайские авторы довольно своеобразно обосновывают историческую принадлежность Сахалина, говоря, что “еще со времен империи Цзинь остров был китайским”[20], “Сталин отнял Сахалин у Китая”, “Сахалин — это китайская территория” и т. п. В связи с этим китайские читатели воспользовались публикацией статьи о южнокорейских о-вах Токто в приморской газете “Владивосток” для заявления своего мнения о “китайской принадлежности о-ва Сахалин”[21]. Потому возникла необходимость прокомментировать китайскую точку зрения по этому вопросу.

Известно, что все иностранные завоеватели, захватывавшие власть в Китае, перенимали конфуцианство как государственную идеологию, проникались идеей китаецентризма и чувством превосходства над окружавшими Китай народами и государствами. Это наблюдение в полной мере относится и к маньчжурской династии Цин, правившей в Китае в гг., при которой не только сохранились традиционные китайские принципы ведения внешней политики, но и подверглись строгой канонизации.

По существу, внешняя и внутренняя политика Китая в период правления маньчжурской династии Цин ориентировалась, а порой и тщательно копировала политические приемы, уловки и методы китайских правителей древности и средневековья для реализации своих целей. Этому способствовало культурное окитаивание маньчжур, широкое привлечение китайцев на государственную службу. Поэтому, говоря о внешней политике маньчжурской династии Цин, я имею в виду, что эта политика отражала интересы не столько маньчжур, одного из нацменьшинств Цинской империи, сколько интересы высших слоев китайского общества, и была направлена на укрепление его основополагающих устоев.

Китаецентризм включал в себя не только понятие о Китае как о центре мира, но и подразумевал, что китайские соседи — государства, племена и народности, находятся в особой конфуцианской иерархической зависимости от Китая, а последний всецело руководствуется сложившейся иерархией в проведении своей внешней политики. Место в иерархическом построении китайских соседей отражало ту ценность, которую представляло для сохранения китайской цивилизации в незыблемом виде то или иное государство и способствовало укреплению китайских политических, экономических и идеологических устоев, а также участвовало в охране границ Китая. Под этим углом зрения следует рассматривать всю систему сюзеренно-вассальных отношений, осуществляемых Китаем в средние века и новое время[22].

Нельзя сказать, что со свержением в 1911 г. в Китае маньчжурской династии, установлением республиканского правления, а затем и приходом в 1949 г. к власти коммунистов, внешнеполитические воззрения китайских властей кардинально изменились. Совсем наоборот: феодальное внешнеполитическое мировоззрение оказалось на редкость живучим. Коммунистическое правительство Китая, основываясь на феодальных иерархических постулатах, стало выдвигать к соседним государствам территориальные требования о “возврате незаконно отторгнутых в ХIХ в. землях, где ранее проживали вассальные Китаю племена и народы”.

Для “узаконивания” таких необоснованных требований в Китае в е годы публиковались карты, где значительные территории соседних стран “присоединялись” к китайской территории. Особой “популярностью” в такого рода публикациях пользовалась карта Китая периода монгольского завоевания (ХШ в.), на которой вся территория Китая и земли к северу от Великой китайской стены были включены в состав Монгольской империи, из чего, по мнению современных китайских ученых, следовало, что все вышеуказанные земли также были китайскими. В тот же период времени китайская историческая периодика была наводнена статьями, авторы которых пытались, основываясь на китайских исторических документах, обосновать историческую принадлежность той или иной территории Китаю.

В советской исторической науке уже давалась оценка необоснованным китайским претензиям в отношении низовий Амура и Приморья, отошедших к царской России в соответствии с Нерченским (1689 г.), Айгуньским (1858 г.) и Пекинским (1860 г.) договорами. В частности, в ст. 1 Пекинского договора сказано, что “... от устья реки Усури до озера Хинкай, граничная линия идет по рекам Усури и Сун, гача. Земли, лежащие по восточному (правому) берегу сих рек, принадлежат Российскому государству, а по западному (левому) — Китайскому государству”[23]. В заключительной ст. 15 этого же договора сказано, что “статьи сего договора возымеют законную силу со дня размена их уполномоченными того и другого государства... и должны быть исполняемы на вечные времена свято и нерушимо”[5].

Из вышесказанного следует, что по положениям Пекинского договора территория современных Приморского и Хабаровского краев была юридически закреплена за Российской империей. Отсутствие в этом договоре упоминаний об о-ве Сахалин и Курильских островах, расположенных соответственно к востоку от Японского и Охотского морей, абсолютно не свидетельствует о том, что они “остаются” во владении Китая. Напротив, это является свидетельством того, что над этими островами отсутствовали какие-либо признаки китайского суверенитета.

В е годы публикации китайских ученых по пограничным и территориальным вопросам отличались особой безаппеляционностью утверждений, передержками в трактовке известных фактов, замалчивании многих важных событий и выпячивании отдельных незначительных эпизодов. Однако российская общественность и отечественные историки пока мало знакомы с современной точкой зрения китайских ученых об исторической принадлежности Сахалина и Курильских островов.

Примером такой с претензией на объективность публикации может служить статья доцента педагогического университета Дунбэя Пи Хуна “Вопрос об исторической принадлежности о-ва Сахалин”[24], которая была напечатана в ведущем китайском теоретическом журнале “Лиши яньцзю”(“Изучение истории”). Автор не скрывает главную цель своей публикации — обосновать историческую принадлежность Сахалина Китаю в средневековье и новое время. Поэтому с первых строк он утверждает: “В мире издавна известно, что Сахалин — китайская территория”[25]. Вслед за таким утверждением приводится ряд цитат из китайских, корейских и японских древних и средневековых хроник, в которых дано географическое описание Сахалина, характер хозяйственной жизни и обычаев его населения. Однако при всем своем желании Пи Хун так и не смог отыскать в документах свидетельств о постоянном пребывании на территории Сахалина китайских чиновников или постоянной и добровольной выплате его племенами дани, что подтверждало бы их вассальную зависимость от Китайской империи. Ведь именно на эти два аргумента обычно опиралось руководство КНР при предъявлении территориальных претензий к соседним странам.

Из тех же китайских исторических хроник известно, что в ХIII в. монголы покорили Китай, Корею, а также разорили и разрушили крепости и городища дальневосточных малых народностей Приамурья и Приморья, которые не имели своей государственности. Малонаселенный, не имевший каких-либо культурных или материальных ценностей остров Сахалин не привлек внимание монгольских завоевателей, и поэтому оказался в стороне от бурных событий той эпохи.

Сменившие через сотню лет монголов правители минского Китая, а затем и маньчжурской династии Цин не проявляли интерес к землям за Амуром и Уссури, тем более к лежащему за Японским морем острову. Климат этих земель отличался суровостью, почвы были бедны и непригодны для поливного земледелия, а населявшие их народности принимались правителями Китая за дикарей, не знавших китайской письменности и конфуцианской морали, не занимавшихся земледелием, а потому главным рационом питания которых были морепродукты и мясо диких зверей. Подчеркивая отсталость сахалинских аборигенов, китайские хроники называли их “людьми, поедающими креветки”.

Пи Хун сделал в своем сочинении акцент на торговых связях между сахалинскими нивхами, нанайцами, айнами и родственными им народностями, населявшими низовья Амура, описывая отдельные случаи приезда сахалинских купцов в Нингуту, где в то время находились цинские чиновники, “собиравшие дань соболями с приамурского населения”. Однако эти факты не только не являются доказательством подчинения сахалинских народностей цинскому Китаю, но, напротив, свидетельствуют об их независимости, о возможности свободного передвижения по территории тогдашней Маньчжурии, в то время как путешествия китайцев по землям к северу от Великой китайской стены строго регламентировались цинскими властями [26].

После маньчжурского завоевания минского Китая произошел отток населения из Маньчжурии (нынешний китайский Северо-Восток) к югу. Цинская династия, утвердившаяся в Китае в середине ХVII в. объявила территорию Маньчжурии заповедной зоной, свободной от проникновения китайского населения. Этим объясняется то, что в Приамурье, Приморье и тем более на далеком от Китая Сахалине не было китайского населения. Жившие там малочисленные племена и народности находились на уровне первобытнообщинного строя, занимались охотой, рыбной ловлей, собирательством и не имели своей государственности. Они никому не платили ясак. Именно такое положение дел нашли здесь в 30-х годах ХVII в. русские первопроходцы, принесшие на дальневосточные необжитые пространства русскую культуру и установившие над проживавшими на этих территориях народностями российскую государственность.

С того периода времени русские начали целенаправленное изучение и освоение дальневосточных земель, обследование устья Амура, Уссури, затем, обогнув Сахалин, добрались до Курильской гряды. Однако китайский ученый Пи Хун предал забвению эти исторические факты, поставив также под сомнение равноправность и справедливость Нерчинского, Айгуньского и Пекинского пограничных договоров. Совсем беспомощным является утверждение Пи Хуна о том, что раз в этих трех трактатах нет упоминаний о принадлежности Сахалина — значит “остров находился в китайских пределах”[27].

Для подкрепления своей тенденциозной концепции Пи Хун попытался использовать и этимологию названия острова, заявив, что название острова в переводе с маньчжурского означает “горный пик в устье Амура”. Раз это слово маньчжурского происхождения, то, по логике китайского ученого, “название острова происходит из Китая”[28], а отсюда следует заключение о китайской принадлежности острова в прошлом. Однако при этом Пи Хун не захотел вспомнить, что в китайских хрониках наряду с маньчжурским существовало и китайское название Сахалина — “Куедао”(“Березовый остров”).

В то же время китайский ученый намеренно оставил без внимания факт, что ни одно название на современной карте Сахалина не является по своему происхождению китайским. Наоборот, все они (Оха, Томари, Сусуя, Поронай и т. д.) нивхского и нанайского происхождения. Это ли не доказательство самобытности местных племен?

Все утверждения Пи Хуна о широком в прошлом заимствовании сахалинским населением культурных ценностей из Китая являются, по меньшей мере, надуманными. Известно, что эти народности до прихода русских не знали письменности, имели примитивные орудия труда. Видимо поэтому Пи Хун постарался избежать научной полемики с российскими учеными и , в монографиях которых дана объективная оценка уровня жизни сахалинских племен и народностей, показана действительная история освоения и заселения русскими дальневосточных земель[29]. Факты, изложенные в их монографиях, подтверждаются многими отечественными и зарубежными источниками. Поэтому голословное заявление Пи Хуна, что все зарубежные исследователи “искажают историю Сахалина и его населения”, не имеет какой-либо научной основы.

В 1990-е годы китайские ученые уже не так однобоко и воинственно отстаивают тезис об исторической принадлежности Сахалина Китаю. Тем не менее определенная доля тенденциозности в их сочинениях присутствует. Так, харбинский ученый Ван Дэхоу, основываясь на маньчжурских архивных материалах, утверждал, что проживавшие на обширных землях нижнего течения рек Сунгари, Амура, Уссури и по материковому побережью Японского моря, а также о-ве Сахалин малочисленные народы — айны, нанайцы, нивхи, орочены, удэгейцы, после 1732 г. попали под административное управление Саньсиньского фудутуна, являвшегося помощником Харбинского генерал-губернатора[30].

По мнению Ван Дэхоу, цинское правительство управляло этими народностями путем внесения их в подворные списки, назначения глав родов и старост деревень, которые обязаны были “приносить дань соболями”. Только после принятия заранее оговоренного количества и качества дани цинские чиновники дозволяли им торговать как между собой, так и с китайскими купцами, у которых можно было выменять ткани, одежду, иглы, железные орудия труда, чай, рис и т. п., то есть то, что не производили, но в чем так нуждались местные жители.

Как видно, именно в таком обмене более всего нуждались аборигены, но они были вынуждены “приносить дань соболями” за право выменивать необходимые для себя продукты питания и одежды. Вместе с тем, маньчжурские источники не свидетельствуют о том, что вожди местного населения рассматривали “принесение дани” как выражение своей покорности цинским чиновникам. Скорее всего это был для них своеобразный ритуал, дающий пропуск на получение необходимых предметов обихода.

Таким образом, в последних публикациях китайских ученых по вопросу об исторической принадлежности Сахалина более завуалировано, но с той же тенденциозностью как и ранее, до заключения пограничного Соглашения между СССР и КНР о советско-китайской государственной границе на ее восточной части от 01.01.01 г., подчеркивается вопрос о вассальной зависимости от Цинской империи племен и народностей, населявших Сахалин. Из этого, по логике китайских ученых, непременно должно следовать, что и территория, где обитали эти племена и народности, также находилась под юрисдикцией Цинской империи, а поэтому они вправе утверждать, что о-в Сахалин исторически принадлежал Китаю.

В связи с этим стоит отметить, что айны, жившие на Курильских островах, вели замкнутый образ жизни и не участвовали в товарообмене с материком, т. е. цинские чиновники не рассматривали их как данников. По всей видимости именно такие исторические факты позволили в 1964 г. Мао Цзэдуну заявить японским корреспондентам, что “Сахалин — это китайская территория, а Курильские острова — японская”. Не иначе, как в русле этого указания Мао Цзэдуна, а не на основе точных исторических данных китайские ученые строили свои концепции и продолжают их обосновывать в настоящее время, что будоражит историческую память китайской общественности.

УЗЛОВЫЕ ВОПРОСЫ КИТАЙСКО-ИНДИЙСКОГО ТЕРРИТОРИАЛЬНО-ПОГРАНИЧНОГО СПОРА *

B. Tkachenko MAIN ISSUES OF THE CHINA-INDIA TERRITORIAL AND BORDER DISPUTE

Территориальный спор между Китаем и Индией существует с 50-х годов XX века. Причем он существует на двух протяженных участках китайско-индийской государственной границы — западном и восточном. На западной части границы спор между двумя странами идет по поводу пограничного района между Непалом и Кашмиром. На восточной части границы спор между двумя странами идет за обладание высокогорным районом в Гималаях между Непалом и Мьянмой (Бирмой).

Индия и Китай разделены Гималайским регионом, который включает территории Тибета, Непала, Сиккима и Бутана. Гималаи представляют собой буферную территорию между Китаем и Индией. Реальное проведение пограничной линии в этой зоне крайне затруднено в силу ее географических особенностей. Прилегающие к границе районы труднодоступны, слабо исследованы и малонаселенны.

Горные хребты Каракорума и Гималаев, протянувшиеся от Ладакха на севере Индии на юго-восток и затем на восток до территории индийского штата Аруначал Прадеш, отделяют Индию от районов китайской Центральной Азии (Синьцзяна) и Тибета и образуют главный водораздел между реками, стекающими на юг в сторону Индии, и на север, в направлении Тибета.

Граница между Индией и Китаем идет от Афганистана на северо-западе до Непала и далее от Непала до Бирмы на востоке, имеет общую протяженность около 3,5 тыс. км и делится на три участка.

Крайний северо-западный участок границы имеет протяженность 500 км и составляет границу между оккупированной Пакистаном частью штата Джамму и Кашмир с Афганистаном и китайским Синьцзяном (Восточным Туркестаном). Участок границы с Китаем делимитирован соглашением 1963 г. между КНР и Пакистаном. Вопрос о государственной принадлежности штата Джамму и Кашмир Индией и Пакистаном окончательно не решен, а китайско-пакистанское соглашение о границе 1963 г. носит временный характер. Сама граница здесь и прилегающие к ней территории расположены высоко в горах, которые входят в систему Главного Гималайского хребта. На севере граница выходит за пределы Гималаев и проходит, согласно индийской версии, по хребту Куньлунь.

Рис. 1 Схема договорно-правового состояния границ Китайской Народной Республики на 31 декабря 2005 года

Весь западный участок имеет протяженность около 1600 км и составляет границу индийского штата Джамму и Кашмир с Синьцзяном и Тибетом.

Каракорум — горная система в Центральной Азии, в Индии (штат Джамму и Кашмир) и Китае, между Памиром и Куньлунем на севере, Гималаями и Гандисышанем на юге, ее длина около 800 км. Куньлун — горная система на западе Китая, ее длина около 2700 км, ширина от 150 км на западе до 600 км на востоке. Между Каракорумом и Куньлунем расположена нагорная равнина шириной около 200 км — Аксайчин — огромный, второй по размерам район, принадлежность которого оспаривают Китай и Индия. Аксайчин не имеет питьевой воды, заметных признаков растительности и непригоден для проживания в нем людей. Южнее Аксайчина к нему примыкает плоскогорье Линцзитан, расположенное до 35° с. ш., также являющееся объектом территориального спора между Китаем и Индией. Его поверхность представляет собой солончаковую каменистую нагорную степь.

Центральный участок имеет протяженность около 640 км и составляет границу индийских штатов Химачал Прадеш и Уттар Прадеш с Тибетом, проходящую вдоль Гималайского хребта до границы с Непалом.

Восточный участок имеет протяженность около 1100 км и составляет границу индийского штата Аруначал Прадеш (до 1973 г. — Северо-Восточное пограничное агентство Индии — НЕФА, затем — союзная территория, а с 1987 г. — штат) с Тибетом. Восточный участок границы проходит в основном по линии Макмагона (названа по имени представителя Британии на трехсторонней англо-тибето-китайской конференции в Симле в 1913—1914 гг.) от стыка границ КНР, Индии и Бирмы до стыка границ КНР, Индии и Непала. В этом районе с севера к Гималайскому хребту подходит тибетское плоскогорье в виде монотонной почти голой равнины, на которой изредка встречаются заснеженные горные вершины. С южных склонов Гималаев начинается оспариваемая КНР территория, покрытая густыми лесами, которые к низинам превращаются в непроходимые джунгли.

Проблема Кашмира возникла в 1947 году после раздела Британской Индии по религиозному принципу в соответствии с "планом Маунтбэттена" на Индию и Пакистан и захвата Пакистаном части Кашмира, который принял решение о вхождении в состав Индийского Союза. В 1947 году началась вооруженная борьба между Индией и Пакистаном за обладание Кашмиром, которая, однако, не привела к радикальному решению проблемы. В 1949 году между двумя странами было заключено соглашение о прекращении военных действий и была проведена линия прекращения огня, которая разграничила сферы фактического контроля Кашмира обеими сторонами. Этой проблеме почти 60 лет, пути выхода из нее трудны. Военные действия в Кашмире впоследствии вспыхивали неоднократно, самыми крупными из которых были конфликты 1964 и 1971 годов. В этой проблеме задействован и Китай, который заключил в 1963 году с Пакистаном соглашение о границе. Оно явилось пограничным договором о временной границе между Пакистаном и Китаем.

Ситуация на северо-западном участке границы осложняется тем, что Пакистан по соглашению 1963 г. с Китаем передал ему часть территории (6990 кв. км) индийского штата Джамму и Кашмира. Процесс пограничного урегулирования на этом участке затрагивает отношения трех стран — Китая, Пакистана и Индии.

На остальной части западного участка границы сторонами оспариваются участки границы между Тибетом и Ладакхом. Согласно индийским данным, Китай оккупирует около 33 тыс. кв. км индийской территории высокогорных районов Аксайчин и Линцзитан, которые он занял в 1955—1959 гг. и закрепил в результате военных действий в 1962 г. Этот район малонаселен и труднодоступен со стороны Индии, хозяйственной ценности в настоящее время не имеет. Китай проложил в этом районе в 1954—1957 гг. стратегическую автодорогу из Синьцзяна в Тибет, в том числе по территории спорного участка около 100 км. По мнению Индии, в ходе строительства дороги от Синьцзяна до Тибета КНР заняла свыше 19 тыс. кв. км индийской территории.

Вопрос о пограничной линии на центральном участке, по версии индийской стороны, был решен в результате подписания в 1954 г. Соглашения о торговле и связях между Индией и Тибетским районом Китая. В нем были обозначены шесть перевалов-переходов, через которые могли передвигаться торговцы и паломники из одной страны в другую. Это давало основания считать их пограничными, а, следовательно, границу — фактически установленной. На центральном участке, китайская сторона оспаривает принадлежность Индии около 2 тыс. кв. км территории в районах горных перевалов-переходов между двумя странами, аргументируя это тем, что эти районы традиционно находились под управлением местных властей Тибета.

На восточном участке границы китайская сторона претендует на территорию около 90 тыс. кв. км, расположенную между пограничной линией Макмагона и линией, проходящей у подножья Гималаев южнее линии Макмагона примерно на 100 км, оспаривая тем самым территориальную принадлежность почти всего индийского штата Аруначал Прадеш.

Вопрос о границах Индии с КНР возник в 1950 г. Территория Тибета, который ранее, в 10—40-е годы XX столетия, был фактически независимым феодальным государством с теократической формой правления и развивался после изгнания в 1911 г. китайских войск и представителей китайской администрации совершенно самостоятельно, после провозглашения КНР в 1949 г. была оккупирована вооруженными силами КНР (Народно-освободительной армией Китая) в 1950 г. Тем самым Китай и Индия пришли в непосредственное соприкосновение на значительных участках протяженной границы в Гималаях.

В китайско-индийских отношениях с 1954 г. начинается период обострения двусторонних отношений, взаимного обвинения сторон в нарушениях границы, в том числе вооруженным персоналом. Китайско-индийский территориальный спор привел к пограничным конфликтам — вооруженным столкновениям на индийско-китайской границе в 1959 и 1962 годах. В 1959 году обстановка на индийско-китайской границе крайне обострилась и произошли вооруженные столкновения сначала на восточном (в августе), а затем и на западном (в октябре) участках границы.

Правительство КНР первоначально не высказывало своего мнения по существу вопроса, но в конце 50-х годов XX века Китай предъявил Индии территориальные претензии на пограничные районы общей площадью около 130 тыс. кв. км. Территории Аксайчина и в районе южнее линии Макмагона были включены в состав китайского Синьцзяна и Тибетского автономного района Китая. Территориально-пограничный спор был оформлен в 1959 г. заявлением главы правительства КНР Чжоу Эньлая в письме премьер-министру Индии Дж. Неру от 23 января и последующим опубликованием ноты МИД КНР правительству Индии от 26 декабря. В письме было заявлено, что китайско-индийская граница никогда не была определена в договорно-правовом порядке, а в ноте скрупулезно собраны все претензии китайской стороны к Индии по территориально-пограничному вопросу.

Под воздействием мировой общественности пограничный конфликт был приостановлен. В 1960 году в Дели состоялись переговоры, в ходе которых сторонам не удалось договориться.

В 1962 г. положение на индийско-китайской границе вновь обострилось. Китай развернул широкие наступательные операции на восточном и западном участках. Китайские войска продвинулись на восточном участке на 80—100 км к югу от линии Макмагона и потеснили индийские войска на западном и центральном участках. Затем Китай прекратил огонь и на восточном участке границы отвел войска за линию Макмагона, оставив за собой некоторые районы. Восточный участок китайско-индийской границы стабилизировался по Главному Гималайскому хребту. На западном участке границы Китай закрепил свой контроль над территорией площадью 37,5 тыс. кв. км в районе Аксайчина преимущественно для сохранения за собой дороги, идущей из Синьцзяна в Тибет через Аксайчин, а на центральном — над горными проходами и перевалами.

Погранично-территориальный вопрос является одной из ключевых спорных проблем в индийско-китайских отношениях. Китайская сторона утверждает, что вся граница между Китаем и Индостаном является результатом экспансионистской политики британского империализма и что исторически пограничная линия никогда не определялась в договорно-правовом порядке. Индийская сторона же исходит из того, что хотя индийско-китайская граница не демаркирована, но она сложилась исторически, существовала традиционно, в течение веков не нарушалась, была принята обеими сторонами и в подавляющей части подтверждена международными документами: западный и средний участок — Тингмосганским договором между Ладакхом и Тибетом 1684 г., договором г. между властями Кашмира и Тибета и индийско-китайским соглашением 1954 г., восточный участок — Симлской конвенцией 1914 г. между представителями Британии и Тибета.

Северный приграничный участок Индии в прошлом представлял в основном территорию древнего королевства Ладакх.

Процесс формирования государственных границ между двумя Индией и Китаем тесно связан с развитием в прошлом межгосударственных отношений стран пригималайского региона. Войны и договоры между ними влияли на формирование границы в районе Главного Гималайского хребта. В период раннего средневековья Тибет представлял собой независимое централизованное государство и обладал правоспособностью самостоятельно решать свои пограничные проблемы с соседними государствами. В середине VII века разрозненные племена Центральной Азии были объединены тибетским вождем, его владения включали большую часть Центральной Азии, его армия выиграла несколько битв у Китая, значительная часть территории Китая была подчинена Тибету, а китайцы стали платить Тибету дань.

Созданное в начале Х века Королевство Западного Тибета в середине Х века было разделено на три части, в том числе на Королевство Ладакх. Ладакх отныне был фактически независим. Предполагается, что правитель Ладакха был сюзереном по отношению к другим частям Западного Тибета. Таким образом, Ладакх осуществлял своего рода власть над Западным Тибетом. На последующие столетия связь Ладакха с Кашмиром и Туркестаном была более тесной, чем с Центральным Тибетом. Ладакхские хроники указывают рубежи только своей территории, пределы которых указаны названиями местности, населенных пунктов, перевалов, дорог, причем большинство названий идентифицируется с теми, которые существуют в настоящее время. К этому разделу и определению пределов каждой из частей восходит просуществовавшее до настоящего времени понятие "традиционной и привычной границы" между Тибетом и Индией. Хотя сами эти границы не были определены с высокой степенью точности, они опирались на хорошо известные и признанные рубежи, существовавшие прежде достаточно долго. К последней четверти XVII века ладакхская империя достигла максимальных размеров. Границей королевства Ладакх до завоевания его сикхами в 1834 г. на севере была Шахидулла.

Государство сикхов было последним независимым индийским государством.. Один из сикхских высших государственных деятелей стал практически независимым правителем областей Джамму и Кашмир, затем присоединил к своим владениям соседнее княжество Ладакх. и решил захватить район Западного Тибета. По итогам войны в сентябре 1842 г. состоялось заключение мирного договора, по условиям которого тибетцы признавали Ладакх законным владением Кашмира, а Кашмир, в свою очередь, отказывался от претензий на Западный Тибет. Помимо соглашения о прекращении войны и установлении мира, договором г. между властями Кашмира и Тибета стороны договорились о том, что установленные прежде границы остаются неприкосновенными и что торговые и прочие традиционные отношения между Ладакхом и Тибетом также остаются неизменными. В договоре 1842 г. стороны ограничились ссылкой на традиционные, давно существующие межгосударственные границы, не указывая конкретно пределы своих территорий. Упоминание о традиционных границах в договоре 1842 г. аналогично упоминанию таких границ в договоре между Ладакхом и Тибетом 1684 г.