Проблема Другого как вопрос конфликта интерпретаций

Проблема Другого как вопрос конфликта интерпретаций

(на примере диалога Китая и России)

– доктор философских наук, профессор кафедры философии и психологии Владивостокского университета экономики и сервиса, г. Владивосток

– ассистент кафедры философии и психологии Владивостокского университета экономики и сервиса, г. Владивосток

В последние два десятилетия на российском Дальнем Востоке сложилась поистине герменевтическая ситуация: принудительная толерантность ввиду вынужденного пребывания рядом друг с другом русских и китайцев. Эта актуальная событийность перемещения тел, вещей, денег, зачастую характеризуется неотложностью самого акта взаимодействия и неготовности к нему. Сформировалась своего рода антиномия: неотложность собственно события (торговля, поездки в транспорте, пребывание в городе, давление чужой фонетики и др.) и его неизреченность в формах самого разнообразного немотствующего бытия. Событие есть, а акта речи нет, а потому нет ни интерпретации, ни возможности войти в герменевтический круг.

Невозможность интерпретации обусловлена тем, что русские и китайцы исходят в своих бессознательных выборах из разных традиций, цивилизационных ориентаций (к примеру, китайцы считают возможным продавать некачественный товар, напрягает их навязчивость в предложении вещей и услуг, отсутствие интимности и др.) русские, в свою очередь, не хотят платить, относятся с пренебрежением к людям, а не к их вещам, что и обусловливает неспособность к разговору. Почему китайцы и русские выбирают одни значения из традиций и культуры и отвергают другие? Каждая из двух наций знает Бога, имеет представление о добродетели, общем благе и т. п. Принудительный характер взаимодействия (это власть открыла границы для мигрантов из Китая, а не сами русские выбрали эту событийность, как это имело место в начале ХХ века) серьезно препятствуют возникновению субъектной позиции. Китайцы и русские есть, а субъектов нет. Только в свободе выбора нации могут реализовать свою способность к со-отнесению, относится друг к другу могут только субъекты, именно они способны преодолеть замкнутость своей системы (языка, традиции, привычек повседневности и др.) выйти за ее пределы навстречу друг другу. Короче, нет свободы выбора, нет субъектов для акта высказывания и символического обмена, а потому интерпретация невозможна. Способность к истолкованию требует не эмпирического субъекта, а трансцендентального, а взять его негде. С эмпирическими актантами дело обстоит более или менее благополучно: китайцы вполне внятно говорят о вещах, продуктах, услугах, т. е. о внешних действиях, но не говорят в сторону Другого (русских). Впрочем, со стороны русских - ситуация вполне зеркальная: у китайцев все можно купить, но к душе пробиться невозможно, да и есть ли она. Особенно эта не-обращенность, неспособность услышать друг друга, обозначить Другого как субъекта адресации обнаруживает себя у китайцев в том, как громко они разговаривают на улицах города, в транспорте, в говоре по телефону, в том, как они едят и пью без всякой интимности, распространяют свои запахи, грызут семечки, сплевывают и т. п. На рынке никто ни с кем не говорит, системы взаимодействующих актантов противостоят друг другу как равно анонимные системы, вполне без-различные друг другу. У русских нежелание раз-говаривать выражается в том, что они предпочитают общаться только с теми китайцами, которые знают английский язык. Но это представлено узким кругом офисного взаимодействия. Наличие языкового посредника, английского языка, одинаково не родного, как для одних, так и для других, усиливает принужденность разговора, его формальный характер. Принужденность говорения на чужом языке не способна преодолеть анонимность говорящих, не формируется та открытость, которая необходима для понимания. Тела и вещи не могут войти в круг понимания. Не существует понимающего тела, а только тело сознания и речи способно к разговору.

Нужно искать пути для взаимопонимания, но хотят ли этого актанты? У обычных людей, живущих на данной территории, нет общего с китайцами дела, заботы. Общее дело есть у китайцев только с российской бюрократией: раздробление природных ресурсов России и Дальнего Востока, чтобы это понять, достаточно поинтересоваться ценами на газ, который мы экспортируем в Китай. Общее дело, это вот что: равноправная торговля, свободное циркулирование информации о торгах по недвижимости (ведь китайцы скупили всю собственность в центре города и приморских районах) защита российского потребителя от некачественных товаров, продуктов, лекарств и т. п. Ничего этого нет, кроме прямого сговора российской и китайской элит и бюрократии, из-за чего каждый русский уверен, что его просто используют как заложника территории, рассматривают как средство или ресурс, зачастую, менее ценный, чем нефть и газ. Электорат терпят с безразличием и цинизмом как собственная власть, так и китайские господа. Очевидно, что противоречия элит и массы в российском обществе находятся в остром и неразрешимом конфликте, поэтому китайский элемент используется бюрократией как объект для смещения агрессии, власть не вмешивается в локальные межнациональные стычки молодежи, студентов, хулиганствующих элементов, ведет себя провокационно. Поддерживая ситуацию немотствующего бытия, бюрократия решает задачи укрепления собственного экономического благополучия, распространяет его на будущее, а масса не в состоянии самостоятельно преодолеть существующий разрыв, выйти из анонимности и начать артикулировать.

Не может быть осознания смысла без минимального понимания структур. Система остается непрерывной: от питания, систем родства, захоронений до ритуалов, романов и кинофильмов. С чего начинать? С жизненных проявлений – это минимальная величина смысла, одновременно жизненный мир есть целое, от него можно двигаться к частям и деталям.

Не подлежит сомнению бесспорный примат базиса - основной культуры, большого означающего или метанаррации. Исследование базисов культур – забота этнографии, демографии, науки, технознания и т. п. Далее следует анализ структур, которые образованы различиями и оппозициями. На этом пути мы продвигаемся по пути детализации, от одного элемента к другому. Структуры является бессознательным, не зависят от наблюдателя. Структуры не выходят на улицу… Завершает систему праксис – дискурсионные практики, которые переводят значения в смыслы именно толкователем, находящимся с ними в одном семантическом поле. Последовательное вычленение структур дает примерно следующую картину: системы питания, системы родства, воспитание и образование, жертвоприношения и др. Эти культурные коды и шифры остаются открытой системой, существуют как на чувственном, так и рациональном уровне. Системы питания и сексуальности до сих пор остаются универсальными, но какова причина? Это отношения взаимодополнительности, взаимного обмена, а не вытеснения и конфликта. Логика конфликта и противоречия обнаруживается в системах замещения: одно вместо другого. Враги моих врагов – мои друзья (американцы, например). Праксис образован речевыми практиками, т. е. уровнем имени, наименований или называния. Первичные единицы речи дополняются развернутыми смыслами – текстами. Речь или, точнее, дискурсы переводят структуры бессознательного в формы сознательного опосредования и коммуникации. Исполняется герменевтика движения смыслов – от целого (жизненного мира) – к частям и деталям, структуре и праксису (речи).