Он заинтересовал нас. Мы окружили его и начали расспрашивать, а когда узнали, что он прежде был народным учителем, потом, разочаровавшись мирской жизнью, пошел в монастырь, — наш интерес к нему еще более усилился.
— 21 —
Один из нас спросил:
— О чем вы беседовали со Львом Николаевичем?
— Я его спросил, как нужно писать сочинения... Мне хочется написать свои воспоминания о монастыре, — ответил монах.
Тень разочарования пробежала по нашим лицам. Но разговор продолжался.
Один из нас спросил, чем занимаются монахи.
— Все их дело в молитве и послушании.
— А кто же работает?
— Нанимают посторонних рабочих.
— Извините, — продолжал собеседник монаха с неловкостью, — но мне кажется, что все лентяи, в таком случае, пойдут в монастырь: — ведь легче же молиться, чем работать... Правда?
— Нет, это неправда, — сказал, несколько горячась, монах. — Жизнь монахов тяжелее жизни даже обыкновенного чернорабочего. Неужели вы не знаете, что от постоянного стояния в церкви, на холодном каменном полу, болеют ноги и что монахи, благодаря этому, живут не долго?..
В это время вышел к нам Лев Николаевич с новым и интересным гостем — Кондратием Малеванным, основателем «малеванской секты».
— О чем вы говорили? — спросил Л. Н.
Мы рассказали.
— А я сегодня как раз читал чудные слова о молитве в «Круге чтения». Там все так хорошо сказано, главное, так убедительно, что нельзя, думаю, ничего возразить. Пожалуйста, — обратился он к одному из нас, — принесите мне «Круг чтения», я прочту, если хотите...
И Л. Н. прочел исчерпывающую до дна сущность вопроса о молитве мысль Канта, затем, после короткой остановки, перешел на известное место Евангелия:
«А молясь, не говорите лишнего, как язычники», и т. д.
— 22 —
Читая это, Л. Н. пришел в волнение и не мог дочитать до конца. Он закрыл книгу и обратился к монаху:
— Скажите, пожалуйста, как можно после всего этого доказывать что-нибудь другое!..
* * *
— Знаете ли вы что-нибудь о Бабе-Барате? — спросил меня Л. Н.
— Нет. А кто он такой?
— Это ученый индус, издающий в Калифорнии свой журнал: «Свет Индии». Хороши его статьи против европейской цивилизации. Он передает сущность некоторых религиозных учений своего народа, ставя вместе с тем наравне с этими учениями чистое учение Христа — «не понятого христианами», как говорит он.
Это великое дело — указывать общность религий. Суть везде одна. Внешность, обряды, вера в чудеса — вот что разно в разных верах и что отделяет их.
* * *
— Говорят, что можно узнать человека по его физиономии, — сказал как-то раз Л. Н. — Ничего подобного! Душа человека одно, а лицо его — совсем другое. Иной раз смотришь — милое лицо, близкое. Вглядишься, узнаешь — совсем другое. И наоборот.
—————
V.
любил рассказывать нам что-нибудь веселое, причем и сам заразительно смеялся.
— Сегодня ночью, — сказал он однажды с заигравшей улыбкой, — мне снилось, что я... забеременел и переживал все состояние беременной женщины. Даже самый процесс рождения, со всеми его мучениями и радостью... Почему и как могло мне это присниться — и сам не понимаю...
И он заразительно смеялся.
* * *
Это было у Чертковых, в гостиной. Было много народу. Разговор шел оживленный.
Л. Н. вышел на балкон, где сидела в своем кресле больная Анна Константиновна Черткова... Слышим, Л. Н. смеется что-то вместе с А. К.; потом она взяла его за руку и привела к нам.
— Расскажите им.
— Не поймут, — отговаривался весело Л. Н. — Они еще чересчур молоды.
— Расскажите, расскажите, — стали просить мы.
— Я рассказывал А. К. о том, как, когда был молод, мог видеть женскую красоту, мог находить, что у той-то глаза хороши, а у этой — губы чудные, талия прекрасная. И как потом, — теперь, когда постарел, не вижу больше ничего подобного. Теперь я вижу только душу женщины.
— Но, — сказал он, смеясь и хлопая одного из нас по плечу, — вашему брату не понять этого!
* * *
— 24 —
Как-то заговорили о профессорах, о том, что их книги лишены всякой вдохновенности и самобытности.
Л. Н. неожиданно сильно рассмеялся и сказал шутку, которая была бы многим не по душе, особенно самим профессорам.
— Когда я хочу сказать про кого-нибудь, что он глуп, — сказал он смеясь, — то я говорю, что он глуп как профессор.
Все мы рассмеялись, не вполне соглашаясь с этим. Гусев наполнил ему его любимых профессоров — Амиеля и Грота.
Л. Н. перестал смеяться и сказал серьезно:
— Видите, у профессоров бывает не мало знаний, но часто все эти знания чужие. Вы в них найдете много мыслей, но это мысли других, прежде живших мудрецов — не профессоров... Все равно, как библиотека: в ее шкапах масса книг, масса, быть может, хороших, замечательных книг, но, несмотря на это, сама библиотека, — вы ведь не станете это отрицать, — не отличается нисколько по своей мудрости от всех остальных домов. Тоже и одушевленные хранилища древней мудрости — многие профессора, у них отсутствует самое важное — нет личного, собственного знания.
* * *
Пришел вечером в Ясную. Л. Н. был в столовой. Около него сидели , Александра Львовна, Маковицкий. Я присел к ним.
— А, знаете, сегодня я получил большой комплимент, — сказал мне Л. Н.
— Какой?
— Был у меня гимназист, заехал по дороге из Севастополя в Петербург. Важный писатель, пишет в газете... Председатель какого-то союза гимназистов, в котором участвует больше 800 душ. На прощанье он заявил мне:
— 25 —
— Лев Николаевич, в будущем вы станете столь же великим и знаменитым, как Карл Маркс.
Л. Н. рассмеялся своим веселым, добродушным смехом.
— А расскажите ему, Душан Петрович, как это он вас спрашивал о цепах, — обратился он к Маковицкому.
Д. П. ездил для чего-то на станцию Щекино и взял с собой гимназиста. Проезжая через деревню, они увидали, как мужики молотят хлеб цепами. Гимназист, никогда не видавший подобной картины, спросил: «Почему они бьют землю палками?»
— Вы понимаете! — воскликнул Л. Н. — Этот юноша учит народ, он хочет просветить его, хочет направить его на новые пути. И он не только хочет, но он уверен, что может сделать это. И этот «учитель» не знает, для чего мужики бьют палками о землю! А именно благодаря этим-то палкам держится жизнь его и всех окружающих его... Удивительный этот разврат — газеты! Он так распространены, что в наше время очень легко влиять при помощи их на общественное мнение, на этот главнейший рычаг общественной жизни. А кто властен в этом газетном мире? Болтуны и богачи. И нет гадости в наше время, которая не получила бы всеобщего распространения благодаря именно газетам.
И кто направляет это общественное мнение? Вот эдакие самоуверенные мальчишки!
Когда этот гимназист явился ко мне, я понял, что ему надо со мной разговаривать только ради того, чтобы потом, приехавши в Петербург, написать фельетон и заработать таким образом потраченные на дорогу деньги. Вот почему, когда он начал говорить со мной, я ему скачал, что только в таком случае буду разговаривать с ним, если он даст обещание, что не будет передавать в печати мои слова.
* * *
— 26 —
Пришли всей молодой компанией к Л. Н. В Ясной уже поужинали. Собирались пить чай.
— Хотите, я сегодня угощу вас особенным чаем, — сказал Л. Н. с улыбкой. — Это прислали мне мои друзья, живущие в Батуме и имеющие там чайную плантацию... Хотя я и тронут этим, но должен признаться, что чай этот больше похож на сено, чем на настоящий чай.
* * *
Л. Н. приехал после обеда к нам. В это время Дима *) привез почту, и Л. Н. занялся чтением газет и писем. В одной из газет была напечатана большая статья о Льве Николаевиче какого-то писателя, который недавно приезжал из Америки повидаться с ним.
— Смотрите, смотрите, какие мудрости умеет говорить Толстой. Совсем по-газетному, да еще и по-американски! — И Л. Н. рассмеялся.
— Что такое там? — спросил кто-то.
— Да здесь Толстой говорит такие вещи, который я во сне не видал. Никогда ничего подобного не думал и не говорил. Я даже не понимаю тут, что хочет сказать этот ихний Толстой.
Он смеялся весело...
Гусев спросил Л. Н., как он относится к воспоминаниям Тенеромо и Сергеенко.
— Мне Сергеенко ближе. У Тенеромо беседы мои какие-то искусственные.
— Вы у Тенеромо похожи на социал-демократического оратора, — сказал Гусев, смеясь. — В разговорах вы ни когда не произносите таких длинных, напыщенных речей, какие вкладывает в ваши уста Тенеромо.
— Нет, я не вполне согласен с вами, — вмешался Чертков. — Недавно Тенеромо напечатал в газетах ваш разговор о конституции. Он очень хорошо и верно пе-
—————
*) Сын Черткова.
— 27 —
редал вашу мысль, так ложно понятую нашими передовыми общественными деятелями.
* * *
Из Сибири приехал крестьянин Агеев, сосланный туда на 4 года за поругание церкви. Он считал себя последователем Л. Н., но сам Л. H. говорил о нем, что он не религиозный человек.
В ссылке Агеев переписывался со Л. Н. И вот какой-то американец, путешествовавший по Сибири, узнал, что у Агеева есть письма Толстого, и попросил их у него, предложив 300 р. вознаграждения.
— Но я отказал ему, — сказал Агеев.
Л. Н. рассмеялся.
— Напрасно! — сказал он весело. — Ты бы написал мне об этом, и тогда я бы накатал тебе еще несколько писем! Тебе бы легче жилось.
—————
VI.
Никогда больше не видал я Черткова столь возбужденным, радостным, полным всевозможных грандиозных планов объединения всех единомышленников, рассеянных по разным уголкам России, столь общительным и привлекающим к себе, как летом 1907 года. Проживши 10 лет за границей, насильственно оторванный от Л. Н., которого он так сильно любил и был ему так глубок предан, оторванный от своей деятельности и от общей с друзьями и народом, вернулся в Россию после 1905 гола, как вновь родившийся. Он льнул к каждому встречному, согревая и привлекая всех. Несмотря на его годы, которые отделяли его от нас, молодежи, он любил нас, как равных ему, любил и привязывался к нам.
Особенно широко было общение В. Г. с местными парнями, работавшими на соседних заводах. Как водилось в те годы, — все они были настроены революционно. И вот, на почве вопроса о том, возможно ли настоящее освобождение народа при помощи насильственной революции, больше всего сталкивался В. Г. с начитанными рабочими. Он передавал им свою любимую мысль о мирном общественном перевороте, который был бы результатом духовно-религиозного возрождения народа, — ту мысль, которую он так хорошо передал и обосновал в своей книге «Наша революция».
Парни сдавались понемножку. Иногда приходил к нам кто-нибудь из них и рассказывал, что сжег свои революционные брошюры и прокламации.
Потом все эти парни и их знакомые стали приходить
— 29 —
по воскресеньям к В. Г. ради общения. В это время, после обеда, приезжал к нам и очень хотелось поговорить с ним. Раз двое из них вошли в гостиную, где был Л. Н., и передали ему желание своих друзей.
Л. Н. покачал головой.
— Нет, не пойду, — сказал он. — Я не могу так, не люблю. Сидишь как истукан: тебя спрашивают, а ты отвечаешь. Не могу я учительствовать. Я люблю разговаривать наедине. Смотришь в глаза собеседника, говоришь, слушаешь, видишь его. А тут разве я увижу, что в душе собравшихся?
Но все-таки он согласился и пошел в зал.
Начались взаимные вопросы. Спрашивали парни, спрашивал сам Лев Николаевич. Что было интересно в этой беседе — так это самоуверенность молодых людей и необыкновенная терпимость и смирение Л. Н.
Разговор начался по поводу статьи Л. Н. «Как освободиться рабочему народу». В этой статье Л. Н. выражает мысль, что рабочий народ сам виноват в своем угнетении: сам он. и этим закабаляет себя в рабство. Освободиться от рабства рабочий народ, по мысли Л. Н., может только тогда, когда примет христианское учение в его чистом виде, перестанет жить дурной жизнью и главные свои усилия направит на исполнение закона Бога, закона любви. Тогда само собой исчезнет и угнетение рабочего народа 1).
«Против главной мысли этой статьи: что народ сам «создает свое рабство, возразил: 2)
—————
1) Отсюда я позволяю себе воспользоваться стенографическими записками Гусева, помещенными в его книге «Два года с ». Все, что взято из книги , отмечено у меня кавычками. Неотмеченные ими беседы записаны мною.
2) В настоящем случае В. Г. не столько возражал, как хотел вызвать на разговор Л. Н. и присутствовавших. Он часто практиковал это.
— 30 —
«— Вы говорите, что народ сам влез в хомут — это неверно: народ оседлали разными обманами.
«— Я говорю, — ответил Л. Н., — что народ сам влез, в том смысле, что причина угнетения находится в самом народе, а не вне его: сам народ поставил себя в такое положение, отступив от истинной веры, разумеется вина не народа, а вина тех, которые его обманывали, которые вместо евангельской веры поставили. . . В этом главное несчастье русского народа, и все спасение его в том, чтобы вернуться к истинному евангельскому учению.
«— А была ли она когда хоть несколько в народе, истинная вера? — спросил один из крестьянских парней.
«— Нет, я думаю, что нет, — ответил Л. Н., — были только небольшие островки среди этого моря людей, которые исполняли учение Христа. Вот, напр., в XV веке Хельчицкий с своими последователями (вы не знаете его книгу «Сеть веры?»); они жили истинно-христианской жизнью, в общине. И теперь есть многие, которые пытаются установить христианские отношения к людям. Приближение же к этому самому есть и в буддизме, у китайцев. Так распространенное буддийское учение почти такое же самое, как и христианское. Если оно отличается чем от христианства, так только тем, что буддисты считают, что люди могут достигнуть чистоты только в старости, уходят в лес и там спасаются душой. А христианское учение научило, как всем людям жить благой жизнью, быть счастливыми. Основа учения — любовь к ближним и чистота жизни — в буддизме та же, что и в христианстве..
Отмеченное точками место уничтожено по приговору Судебной Палаты от 01.01.01 г
— 31 —
«— Народ скорее примет революционную пропаганду, — продолжал возражать тот же парень и иронически прибавил: — Если бы у меня были деньги, то я бы был вашим последователем.
— 32 —
«Мне не видно было лица Л. Н., но показалось, что я вижу на нем выражение горечи. Однако он сдержался и, немного помолчав, совершенно спокойно ответил:
«— Напротив, в Евангелии сказано обратное: блаженны нищие, а богатые несчастны.
«— Это старая песня! — с жаром возразил парень. — Нам давно уж попы это говорят. Мы в нищенстве и невежестве погибли. В бедности царит невежество.
«— Нет, — ответил Л. Н., — это ложный взгляд, что богатство может дать образование. Сплошь да рядом, напротив, среди богатых невежество. Среди людей, более близких к нищете, я скорее нахожу образование. Почему богатство дает образование? Богатство может дать вино и разные удовольствия, которые, напротив, затуманивают людей.
«— О многом богатстве не нужно говорить, — возразил другой парень, — а лишь бы для поддержания семьи хватало. А то некогда подумать о хорошем деле.
«— Нет, — возразил Л. Н., — я думаю, что материально всем равно жить; человеку никак нельзя материально стать счастливее другого. Я верю в это, потому что верю в Бога и в справедливость Его. Болен человек, — он больше о душе своей подумает; беден — точно так же; богатый человек — он больше соблазна испытывает... Я думаю, что никак нельзя вызвать в другом религиозное понимание жизни. Никак его нельзя вызвать, — оно само возникает в душе человека или не возникает. А покуда нет религиозного взгляда, мерка одна — материальная: хорошо то, чтобы больше было достатка1).
— Вот вы все пишете и говорите о душе, Л. Н. — А покажите ее нам, докажите ее существование, — сказал один из рабочих.
— Гм... Разве можно доказать ребенку существование воздуха, — ответил Л. Н. — Он не видит, не ощущает его.
—————
1) . «Два года с ». Стр. 22-25.
— 33 —
Для него он не существует. Но, несмотря на это, ребенок жив только им, этим воздухом. Также и дух человека. Его могут отрицать все ученые материалисты — но они все-таки живы только этим духом.
«Один из собеседников спросил:
«— Как воспитать религиозное чувство?
«— ...Его не надо вызывать, нужно только устранить все то, что мешает ему, потому что в вас живет точно так же, как во мне, как в каждом злодее, живет Бог. Сейчас вы встретитесь с человеком, вы можете с ним обойтись любовно, ласково, и можете грубо обойтись. Потом вы придете к себе, можете съесть лишнее или не съесть, можете помочь или не помочь, от другого требовать помощи. Все эти поступки освобождают или заглушают религиозное чувство. Когда человек тут поругался, тут поссорился, тут покурил трубку, тут поспал, когда нужно было работать — вот это заглушает религиозное чувство, и оно никогда не проснется *)...»
— Я вас хочу спросить еще одну вещь, Л. Н.
— Какую?
— Вот вы все говорите, что не надо добиваться внешних преобразований, что не в этом суть. А по-моему, если бы была свобода, у нас везде открылись бы школы, как за границей, и народ, посещая их, стал бы образованнее. Тогда и цивилизация пробила бы себе путь в наш народ.
Л. Н. ответил:
— Вы все стремитесь к образованию, хотите, чтобы везде открыли вам школы. А по-моему, в том-то и ваше счастье, что их нет. Вы теперь не имеете знания и потому тоскуете по нем. Это хорошо. Но зато вы свободны от тех ложныхи научных «знаний», которые будут прививать вам насильно в школах. А потом,
—————
*) . «Два года с ». Стр. 25-27.
— 34 —
для того, чтобы добраться до настоящего знания, которое дает и радость и свободу, вам придется выбивать из себя эти ложные знания. А это не так легко...
А относительно цивилизации я удивляюсь, — что это так увлекаются ею. Машины, железные дороги, телеграфы, телефоны, граммофоны... Ну и что же? Поезда двигаются со скоростью 200 верст в час. А придет время, и люди будут удивляться: куда это надо было так спешить людям, несущимся со скоростью 200 верст в час с места на место по земному шару?
—————
VII.
Однажды за чаем у Льва Николаевича зашел разговор о спиритизме.
— Я не понимаю, почему мы должны так самоуверенно отрицать то, что не подлежит нашему прямому наблюдению, — начал, горячась, , относящийся несколько благосклонно к спиритизму. — Ведь я думаю вы не будете отрицать того, что существует не только то, что мы знаем; нельзя же забывать, что мы познаем внешний мир при помощи каких-то пяти жалких аппаратов... Я уверен, что существует многое такое, чего мы не знаем и никогда, быть может, не узнаем. Вы знаете, что движение эфира мы воспринимаем, как звук, свет или тепло. Но мы еще знаем, что есть такие движения его — больше или меньше определенных биллионов в секунду, которые мы не можем воспринять. А, несмотря на это, они все-таки существуют. Раз, помню, я гулял в Засеке. Там есть громаднейший, величавый дуб. Я присел около его ствола, вынул из кармана Евангелие и начал читать. Слова Христа при этой обстановке подействовали на меня особенно сильно. Я закрыл книгу и задумался. Потом, совсем неожиданно пришла мне в голову странная мысль: «а знает ли этот дуб великие евангельские слова?» Сам я улыбнулся своему вопросу и сказал себе: «он не только не знает этих слов, но он, наверное, не знает теперь самого меня. Он живет, кто знает, сколько уж столетий, вокруг него кишит жизнь; сколько человеческих поколений он встречал в жизни и провожал потом в могилу! Кто знает, сколько людей, как я теперь, отдыхали и мечтали под его могучею тенью, и он не знает
— 36 —
всего этого». Не то же самое ли и мы относительно некоторых вопросов? И можем ли мы относиться отрицательно к такому явлению, как спиритизм, пытающийся открыть нам то, что мы не знаем?
Лев Николаевич улыбнулся.
— Вы, конечно, правы, — сказал он. — Мы не так совершенны, чтобы знать все то, что вне нас. Но от этого, от того, что дуб не знает евангельских истин, не следует еще то, что мы имеем право предполагать самые несообразные, самые невероятные вещи и верить в их возможность только потому, что мы не обладаем способностью проверить их своими физическими аппаратами.
Я понимаю желание человека верить в свое бессмертие. Это, мне кажется, основное свойство человеческой души. Это — ее инстинкт...
Один, как это бывает часто у людей из народа, делает хорошее дело — садит фруктовые деревья, плодов от которых, быть может, не дождется, — только из желания увековечить себя: после его смерти люди долго будут говорить про него. Другой хочет обессмертить себя каким-нибудь подвигом или служением людям чрез науку, искусство. Но все это такое бессмертие, дни которого сочтены. Вдруг случится то, что погибнуть все те, в которых ты перенес себя, или, скажем, упадет на землю комета и... конец всему и в том числе и твоему бессмертию. Нет, в человеке есть нечто гораздо более бессмертное, нечто такое, чего не могут уничтожить никакие кометы. И это не предположение, это самое несомненное наше знание...
Но в какой форме выльется эта наша бессмертность, будем ли мы и после смерти существовать, как личности, или же потеряем после смерти сразу свое личное сознание — все это неизвестно и не может быть известным... Да оно и неинтересно... Спиритизм же уверяет нас, что это факт. И в этом его ошибка.
— 37 —
Лев Николаевич говорил с одушевлением, шагая взад и вперед по большой гостиной и засунув руки за пояс. Лицо его было серьезно; шаги тверды.
Несколько месяцев спустя я получил в Болгарии письмо от Льва Николаевича, в котором он писал:
«Вы спрашиваете меня о теософии. Меня самого интересовало это учение, но, к сожалению, оно допускает чудесное, а малейшее допущение чудесного уже лишает религию той простоты и ясности, которые свойственны истинному отношению к Богу и ближнему. И потому в учении этом может быть много очень хорошего, как в учениях мистиков, как в спиритизме даже, но надо остерегаться его.
Главное же, думаю, что те люди, которым нужно чудесное, не понимают еще вполне истинного, простого христианского учения».
* * *
Были внизу, в комнате Душана Петровича. Там мы обыкновенно делали «неофициальные» визиты Льву Н—чу, желая побыть с ним наедине. На этот раз П. Картушин пришел попрощаться с Л. Н.
— Ну, что вы скажете? — спросил ласково Л. Н., присаживаясь на кровать.
— Вот, мне все кажется, что вы не понимаете меня и поэтому не даете ответа на мой вопрос.
— На какой?
— Мне думается, что должны быть такие условия, исполнение которых помогало бы духовному росту человека.
— Таких условий нет. Все помогает.
— Ну, а молчание, сосредоточение, общение с лучшими, более сильными людьми?
— Все, все помогает. Но зачем нам искусственно стремиться к этому? Мы сами неизбежно доходим до того, что нам в самом деле нужно. И тогда нам помогают
— 38 —
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
