Вблизи Ясной Поляны (стр. 4 )

Я жил тогда только мыслями о том, кто помог мне найти свой свет и свой путь. И вот, к великой моей радости, я получил 18-го августа письмо от , в котором он приглашал меня приехать к ним помогать им в их делах. Я только этого и ждал. На другой же день, сдав все свои дела друзьям, я был уже в пути. Я знал, что Л. Н. болен, что он бывает часто при-смерти. И мне хотелось застать его, еще раз увидать и услыхать его.

В Ясной и в Овсяникове, где временно жили тогда Чертковы, уже чувствовалось приближение 28-го августа. Увеличилось число посетителей и росла с каждым днем почта.

Узнав о моем приезде, Л. Н. пожелал видеть меня 23-го мы поехали с В. Г. к нему.

Опять уходят мимо знакомые виды сумрачной Засеки — и опять все те хорошие, стройные и красивые сосны, все те же бледные задумчивые березы. Но вот близко уже Ясная, — краснеют на солнце железные избы крестьянских изб, виднеется барский дом и сад. Бойкая, сильная чертковская лошадь проносит нас между знакомых башенок и, несмотря на подъем, не убавляя шагу, останавливается лишь перед самыми дверями.

Особое чувство умиления, восторга и радости наполняло меня. И вместе с тем я боялся утомить старика: мне было известно, что всего два дня назад у него был смертельный припадок, что он еле оправился от него.

Мы вошли в его кабинет. Все та же знакомая обстановка: портреты по стенам, стол с теми же принадлежностями, полки с книгами, шкапы со статуями и все тот же старинный кожаный диван, на котором, как говорят, родился Л. Н. На этом же диване он любил отдыхать после своих занятий.

— 61 —

Л. Н. сидел в кресле. Рядом с ним подвижной стол. На столе немецкий том Ницше.

Я поздоровался. Он наклонился, и мы поцеловались. Предложил сесть. Меня поразила его слабость. На лице у него были такие впадины, каких я не знал раньше. Глаза как-то вошли глубоко, глубоко и стали меньше, побледнели, потускнели.

Он был необыкновенно ласков, любовен, как никогда. Его глаза, его движения, его слова — все было переполнено той особой мягкостью и теплотой, которые привлекали к нему сердца и умы людей, знавших его. Эти стороны его личности усиливались всегда болезнью. Болезнь, близость смерти, очищала еще больше душу Л. Н., очищала и освещала его. Он весь горел и светил духовно. Видя его, я чувствую умиление и восторг. На душе становится светло, свежо, радостно и спокойно.

— Я очень рад вас видеть, — говорит он тихим, ласковым голосом.

— А как вы, Л. Н., живете, как чувствуете себя?

— А я все слабею и слабею. Чувствую, что уйду. Близость смерти радует меня. Меня как будто зовут домой. И интересно и радостно.

По тусклым глазам его пробежал огонек радости и ласки.

— Эта болезнь дала мне очень много. Это так хорошо для души — болеть.

Л. Н. спросил меня о болгарских друзьях и радовался, когда слышал о том духовном подъеме, который заметен у многих из них.

Я поделился с ним впечатлениями от своего недавнего посещения болгарских назорен. Л. Н. следил с интересом за моим рассказом и расспрашивал подробно об их жизни, о том, чем они занимаются, как работают, отличаются ли от окружающих православных, как к ним относится народ, правительство, церковь. Когда я сказал ему, что они не читают и не признают ника-

— 62 —

ких книг, кроме Ветхого и Нового Завета, считая, что вся мудрость находится только в этих двух книгах, Л. Н. был сильно огорчен.

— Ах, как это ужасно, когда люди принимают какую-нибудь книгу за авторитет, хотя бы эта книга и была бы квинт-эссенцией человеческой мудрости! Конечно, мы можем пользоваться ими и должны пользоваться, но все-таки даже маленький ребенок и тот должен слушаться больше своего внутреннего божеского голоса, чем какой бы то ни было книги.

Отмеченное точками место уничтожено по приговору Московской Судебной Палаты от 01.01.01 г.

Заметив усталость на лице Л. Н., я встал, попрощался с ним и, по болгарскому обычаю, поцеловал старику руку, пожелав физического здоровья.

—————

Скоро настало и 28-ое августа. Приезжих было мало, так как все знали о плохом состоянии Л. Н. и не хотели, как видно, беспокоить его. Газеты были переполнены

— 63 —

статьями о нем. Но в день юбилея случилось то, чего никто не ожидал. Со всех концов России, из городов и деревень, из тюрем и, изи

посыпались телеграммы и письма, в которых обновленные люди приносили благодарность учителю за тот свет, который он им дал. Но эти вести шли не только из одной России. Со всего земного шара прибывали письма, адресы, телеграммы все с тем же содержанием любви, благодарности, восхваления. Их приносили тысячами, и все они были такие хорошие, трогательные. На Ясную Поляну нахлынула со всего мира такая громадная волна любви и признательности, что все мы ходили в те дни как опьяненные. Умиление и радость наполняли души. Мы были зрителями восхождения великой зари. Человечество, лучшая часть его, приносило благодарность умирающему учителю за ту поддержку, которую он оказал ему в его росте, в его духовной работе.

Гусев и другие из близких Л. Н. читали днем и ночью полученное, выбирая для Л. Н. лучшее.

Л. Н. ожил. Он стал бодрее, поднялся и весь сиял от той любви, которая чувствовалась во всем происходящем вокруг него. Он говорил, что для него нет большей радости, как то, чтобы чувствовать любовь людей, которых он так сильно любит.

— Я знаю, что эта любовь не заслужена мной, но я позволяю себе радоваться ею.

Когда ему предложили прочесть некоторые из писем и телеграмм, он отказался.

— Теперь еще не могу. Дайте отдохну, успокоюсь и тогда примусь.

Прошло несколько дней и он взялся: читал и отвечал. Меня поразила тогда его удивительная продуктивность и работоспособность. Письма его того времени были полны особо глубокого содержания, трогательной сердечности, любви к людям и сознавания своей незаслуженности.

—————

II.

Лев Николаевич продолжал прихварывать. Общая слабость и недомогание все еще не оставляли его.

Осень. Чудная русская осень. Погода ясная, воздух свежий, бодрящий. Ярко-зеленый парк Ясной Поляны резко вырисовывается на светлом фоне безоблачного неба.

Л. Н. сидит на балконе в своем кресле. Вокруг него друзья его.

Говорили о многом. Коснулись, между прочем, и вопроса об искусстве.

— Я удивляюсь, — сказал Л. Н., — полной бессодержательности теперешних так называемых декадентских писателей. Хотя я и написал очень давно свою книгу об искусстве, но и до сих пор держусь все тех же взглядов, которые проводил в этой книге. Искусство должно быть выражением наших душевных движений. Оно передает другим людям эти душевные движения. Но оно, кроме того, должно передавать только самые значительные из всех наших душевных движений. А это есть не что иное как религия. Вот почему всякое истинное искусство должно быть в своей основе религиозным.

Отсюда и тесная, неразрывная связь между искусством и религией. Современное же искусство очень далеко от подобной связи.

Нечего говорить, что современные поэты и музыканты могут быть искренними и выражать истинное и ценное. Например, Шопен, — как мне кажется, — выражает именно это «истинное», религиозное. А какой-нибудь Лист представляет из себя совершенно бессодержательный шум. И все-таки Шопен не есть еще настоящее искусство. А

— 65 —

если он производит на нас какое сильное впечатление, так это только благодаря тому, что мы извращены и не умеем отличать настоящего от искусственного.

Кто-то сказал:

— Не забывайте, Л. Н., что недостаток Шопена и Бетховена только в том, что они выбрали слишком сложную форму для выражения своих душевных движений, которые, несмотря на это, могут быть самыми возвышенными и важными.

— Понятно, понятно, — согласился Л. Н. — Если Шопен действует на нас так сильно, то это только благодаря тому, что в нем еще сохранились эти религиозные искорки. У Листа же нет никакой религиозности. Вот почему вся его музыка кажется мне пустым шумом.

—————

III.

Я любил, приходя в Ясную, рыться в журналах, книгах, лежащих целыми кипами на столе в гостиной. Часто, таким образом, я натыкался на что-нибудь интересное. Через Ясную Поляну ведь проходило все то лучшее и интересное, что появлялось не только в русской, но и в мировой литературе. Интересное, конечно, нам, близким по мировоззрению Л. Н., людям.

На этот раз я нашел ремингтонный оттиск переведенных мыслей Магомета, не вошедших в Коран. Я стал читать их. Л. Н. подошел ко мне и из-за плеча посмотрел что я читаю.

— А, Магомета читаете? Прекрасные мысли. Читали о молитве? Просить Бога, чтобы тот даровал ему бедность. Я в первый раз встречаю подобную молитву 1). А читали о том, как врач Магомета хотел его убить?

И, взявши рукопись, Лев Николаевича прочитал:

— Магомет спал под пальмою и, внезапно проснувшись, увидел перед собою своего врача Дьютура, занесшего над ним меч. «Ну, Магомет, кто спасет теперь тебя от смерти»? — вскричал Дьютур. — «Бог», — отвечал Магомет. Дьютур опустил меч. Магомет вырвал его и вскричал в свою очередь: «Дьютур, кто спасет теперь тебя от смерти»? — «Никто», — отвечал Дьютур. — «Так знай, что тот же тот же Бог спасет тебя», — сказал Магомет,

—————

1) «О Господи! Удержи меня в бедности при жизни моей и позволь мне умереть бедняком».

— 67 —

возвращая ему меч. И Дьютур сделался одним из вернейших друзей пророка» 1).

— Ведь это замечательно! — воскликнул Лев Николаевич. — Где твоя опора? Вне Бога нет ее.

Я сказал Л. Н., что не могу себе объяснить один факт из жизни магометанских и христианских народов. Несомненно, религия Христа более чиста и возвышенна, притом и более древняя, нежели магометанство. Значит, христианские народы находились под ее влиянием более долгий период, чем мусульмане под влиянием Корана — и все-таки, несмотря на все это, магометанские народы, в общем, при их низкой культурности, стоят выше нравственно, как в своей личной, так и в своей общественной жизни, чем христианские народы. Чем объяснить это? Может быть, христианская религия была слишком возвышенна и не давала тех простых правил, которыми бы руководились народные массы в своей ежедневной жизни? Поэтому она как бы простояла за все эти 2.000 лет сбоку так называемых христианских народов, не затронув их нравственного чувства. Магомет же не дал никаких возвышенных идеалов своим народам, но зато он дал им правила, посильные для них, и поэтому держащие их на известном нравственном уровне. Спуститься ниже этих определенных нравственных правил считается магометанами великим грехом.

— Я думаю не совсем так, — сказал Лев Николаевич. — Магометанская религия была не так возвышенна и требовала немногого от верующих. Поэтому люди не стремились искажать ее. А раз она не была искажена, она имела свое благотворное влияние на верующих в нее. Совсем иное дело было с христианством. Своим учением Христос перевернул весь мир. Он не оставил камня на камне. Он давал неизбежный и обязательный путь переработки и личной,

—————

1) «Изречения Магомета, не вошедшие в Коран» . Стр. 10. Издание «Посредника».

— 68 —

и общей жизни. Он давал не только возвышенные идеалы. Он указывал и заповеди, ниже которых не должны спускаться исповедующие его учение. Он дал основу, на которую должны вступить люди, и указал путь к бесконечному совершенству. «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный».

И так как это учение было возвышенно и неизбежно требовало от людей постоянного движения, а не внешних застывших форм поведения, поэтому-то именно людям тем, которым оно не пришлось по вкусу, было нужно извратить его. И это извращение удалось очень легко, потому что возвышенное учение Христа, привлекая к себе народные массы, не было им вполне ясно как новое понимание жизни. Чем выше учение, тем больше должно быть извращение его, для того, чтобы сделать его безвредным. И наоборот. Вот почему магометанство было извращено лишь немного, а христианство — совсем. И вот почему магометанство подняло своих последователей, а христианство как будто и не пошевелило их.

* * *

Несколько дней спустя я зашел опять ко было в конце августа. В Ясной было много народу.

Один из моих друзей спросил Льва Николаевича:

— Нет ли каких-нибудь внешних средств, которые вызывали бы в нас религиозный энтузиазм, заставляющий нас итти с радостью на смерть за свои верования? Мне кажется, что простой народ более склонен к этому. Недавно я читал про преследование бабидов. Вели одного из видных членов движения на эшафот, издеваясь над ним и мучая его. В множество ран, сделанных на теле мученика, палачи воткнули горящие свечи. Бабид шел бодро, с улыбкой на устах, проповедуя народу свою веру. Когда же какая-нибудь свеча падала с «подсвечника, бабид наклонялся, брал ее и снова втыкал рану. Когда пришли на место казни, он наклонил сам

— 69 —

свою голову, улыбаясь палачу. И многие, многие шли и идут с радостью на мученичество. Я же, несмотря на всю несомненность своего верования, не чувствую готовность к этому. Почему? Потому что у меня нет энтузиазма. Все у меня построено на холодном рассудке. Сердце же в запущении и бездействии.

Л. Н. ответил:

— Идут они с радостью, потому что полны суеверий. Чем больше суеверий, тем больше энтузиазма. Чем больше разума, тем меньше энтузиазма и тем больше спокойствия. И, как это ни странно, но я предпочитаю все-таки веру, покоящуюся на разум, чем вспыхнувшую на хворосте суеверия. Одна вспыхивает и потухает, а другая горит понемногу, медленно и неизбежно сжигая и очищая все ложное и нечистое.

Разговор перешел на бабидов.

— Да, — сказал Л. Н., — Беха-Улла был настоящим пророком, вдохновленным и вдохновляющим. В нем чувствуется такая сила виры! Замечательно то, что он, выросши в замкнутом магометанском мире Персии, учит об единстве религий и проповедует объединение всех вер и народов.

— Говорят, что и его сын, Абас Эфенди, такой же сильный, глубокий и вдохновленный, — вмешался я.

— Нет, нет, уж это не то! Сын — наследник в такой области?! В нем все бледно, повторяющееся 1).

—————

—————

1) Насколько был прав Л. Н. в своем суждении об Абас Эфенди, хорошо видно из тех фактов, которые дает армянский писатель Атрпет в свое книге: «Бабиты и Бехаиты», Тифлис, 1911 г., ц. 60 к.

IV.

Очень часто, приезжая к приносил нам письма Владимира Молочникова, сидящего в крепости за распространение его сочинений.

— Какие это хорошие письма! — восклицал Л. Н. — Приехал сын. Был в Лондоне, Париже, Петербурге. И больше ничего не мог рассказать, как только о погоде и о модах. А вот Молочников, в тюрьме, среди четырех стен, а почти каждый день пишет такие интересные письма!

* * *

За столом, после чая, Л. Н. рассматривал «Вестник Европы». По поводу юбилея Владимира Соловьева в журнале был помещен портрет писателя. Л. Н. долго и внимательно смотрел на него.

— Прежде я не понимал Соловьева, — сказал он. — Не мог понять, как это совмещаются в нем такая эрудиция и глубина мысли с, сНо теперь мне это ясно. Кант говорит, что когда человек воспитан в известных суевериях, он делается потом софистом этих же суеверий. Так же случилось и с Соловьевым. Воспитанный в православии, он стал софистом православия.

Л. Н. любил часто пользоваться этой мыслью Канта. Восторгаясь силой, глубиной и значительностью индусских писателей Вивеканандой и Бабой-Барати, он говорил:

— Жаль только одного: передавая нам, западным народам, все то глубочайшее, до чего дошла их религия и философия, они стараются, вместе с тем, представить в лучшем

— 71 —

и заблуждения и суеверия своего народа. К ним очень хорошо применима прекрасная мысль Канта о том, что когда человек воспитан в известных суевериях, он становится потом софистом этих же суеверий.

* * *

Л. Н. читал в «Образовании» большую статью о синдикализме.

— Вот как пишут! — возмущался он добродушно. — Читал, читал и ничего не понял. А вы ничего не знаете об этом движении.

Я рассказал Л. Н. о сущности этого движения, насколько было мне известно. Л. Н. очень заинтересовался. На другой день, при встрече со мной, он сказал:

— А какой вы счастливец, Досев!

— Почему?

— Да потому, что поняли, в чем сущность синдикализма. А я вот пробовал второй раз читать и все-таки ничего не понял.

И расхохотался. Потом сказал серьезно:

— А все-таки то, что вы мне говорили о синдикализме, очень и очень интересно.

* * *

— А вы знаете, что делается у вас в Болгарии? — спросил Л. Н., здороваясь со мной.

— Нет, я не читаю газет.

— Вот счастливец, а я никак не могу освободиться от этой болезни.

И Л. Н. рассказал мне что-то о политике Фердинанда, революционных четах в Македонии.

— Это удивительно! — воскликнул он. — Какой-то немец, вполне чуждый болгарскому народу, властвует над ним, распоряжается его трудами, его жизнью... А какой он лживый! — закачал головой старик. — Подумайте: чтобы заслужить доверие народа, крестил своего сына. Для

— 72 —

власти отказывается от веры. Самому стыдно креститься, а сына крестит. Помилуйте, ему надо получше устроить теплое местечко.

* * *

Получил из Болгарии тяжелые вести. Общая мобилизация. Войска двигаются к турецкой границе. Народ толпами провожает солдат с плачем и проклятием.

Ужас предстоящего охватил меня. Неужели война? Опять кровь, стоны, разорение!

Я пошел, взволнованный, к Л. Н.

— Что с вами случилось? — спрашивает он участливо.

Я рассказываю и предлагаю ему написать обращение к болгарам, крикнуть им опомниться.

— К вашему голосу прислушиваются, вас любят и уважают у нас, — говорил я.

— Ни к чему это, — отвечал Л. Н. с участием в голосе. — Напечатают, прочитают и так и потонет все это в море газетного хлама. Стихию эту нельзя остановить никакими словами. Тут нужен более глубокий переворот в людях. Необходимо прояснение религиозного сознания народа, сознание того, что все равны пред Богом, пред жизнью, что поэтому жизнь всякого человека и существа имеет одинаковую цену, что убивать или причинять страдание кому бы то ни было грех, что этого нельзя делать.

—————

V.

Ездил на три дня к Наживину, во Владимирскую губернию. При первой же встрече Л. Н. спросил:

— Ну, что нового у Наживина?

Он чувствует неудовлетворенность от своих религиозных представлений.

— Чем же он недоволен?

— Он говорит, что Толстые, Руссо, Вивекананды могут жить чистым деизмом, но я, но большинство, не могут. Нам нужна помощь. Нам хорошо и легко верить в личного Бога, которого бы просили о помощи в тяжелые минуты своей жизни. Я думаю: вот умирает моя любимая дочка. Разве я буду сидеть спокойно возле нее, дожидаясь ее смерти или выздоровления? Нет, я не могу. Я буду просить Кого-то, чтобы Он излечил ее.

— Да, — сказал Л. Н., — можно молиться Богу, чтобы Он вылечил болеющую дочь мою, чтобы послал дождь моему огороду, — но разве это религия? Назовите это обрядами, Церковью, верой, как хотите, но только не религией. Религия, как ее понимали и проповедовали величайшие учителя человечества, это наше отношение к Богу, как часть к целому, и вытекающее из этого отношения сознание родства и единства со всем окружающим...

N. почти перебил Л. Н.:

— Видите, — я вам говорил, что Наживин все-таки чужд нам, что в его сочинениях нет той своей законченной духовной работы, которая должна отражаться в писаниях всякого писателя.

— Нет, — сказал Л. Н., — мне некоторые сочинения Наживина нравятся. Я чувствую его близким себе.

— 74 —

* * *

После ужина. Сидим за круглым столом, в правом углу столовой. Лампа с большим абажуром разбрасывает вокруг свой мягкий свет. Татьяна Львовна рисует красками портрет . Показала засмеялся.

— Нет, совсем не похожа. И нос не тот и все выражение лица не то. Ты картошку лучше бы копала.

Расхохотались.

— Вот этого я никогда не понимала! — начала Софья Андреевна, не поднимая глаз с работы. — Считают, что важно и хорошо работать, — например, копать картошку. Почему? Труд такой неблагодарный. Я уж лучше пойду учиться музыке, пойду читать, пойду просто гулять. От черной работы человек только грубеет.

Л. Н., все так же закинув назад усталую голову, ответил:

— Положим, ты этого никогда не понимала. А разве тому мужику, чью картошку едим мы, не хочется так же гулять, читать и играть?

В голосе его слышна была досада.

Молчание. С. А. продолжает вышивать, спеша. Она всегда и во всем спешит. Человек деятельный и горячий.

— Вот плохо: глаза уже начинают слабеть. Ох, не люблю я эту старость: негодность, зависимость.

— Что вы, голубушка, — вмешивается своим слабым, болезненным голосом М. А., — еще как хорошо! Нет ничего лучше старости. Все проходит, все отходит. И на душе хорошо и легко.

— Конечно, — вмешался Л. Н. — Лучший возраст тот, в котором находишься сейчас. Если бы мне предложили, чтобы я вернулся на 60, 40, 20, 10, 5 лет назад, даже на год — не захочу. Жить перед лицом смерти это так хорошо!

Потом, повернувшись к М. А., он спросил:

— Ведь правда, М. А.?

— Батюшки мои, как не правда!

— 75 —

И в усталых, вялых глазах старушки, смотрящих на Л. Н. с такой любовью, с таким чувством близости было видно, что жить перед лицом смерти, сознавая свой отход от плотской отделенности, когда отпадают все страсти, мутившие и мучившие тебя всю жизнь, — очень и очень хорошо.

* * *

сказал:

— Прежде я отличал буддизм от христианства. Давал преимущество христианству. Теперь же думаю, что и буддизм и христианство учат все одному и тому же. Нет разницы в основном.

—————

VI.

Декабрь. Приехал из Картушин. Л. Н. расспрашивал его, как поживает там, в горах, Н. Сутковой, и что теперь интересует его.

Картушин:

— Он не доволен собой, считает необходимым иметь веру. Недоволен, что все у него рассудочное. Не хватает чувства.

Лев Николаевич:

— Ну что же, значит, больше ему и не надо. Я читаю теперь Вивекананда: он говорить, что если мы смотрим на Бога через материю, то видим Его в окружающем мире; если мы смотрим на Него через мысль — мы видим Его в мысли; если же, наконец, мы смотрим на Него через свой дух, мы видим Его духовным. Значит, каждый через все то, что ему дано, может видеть и видит Бога.

— Поэтому мне и кажется, — возразил Картушин, — что нам надо делать усилия, чтобы развить в себе духовное начало. Развивая его, мы достигнем лучшего, более высшего богопознания. А для развития духовного начала наверное есть средства, и этим средствам должно помочь наше усилие.

— Вот мне и кажется, что в этом и ваша и Суткового ошибка. Никаких не надо усилий для развития этого начала. Оно в нас совершенно. Только нужны усилия очищения. Этот свет одинаков в каждом из нас, одинаков и в святом и в падшем. Все дело в этой коре, закрывающей этот свет — в наших страстях.

Молчание. Л. Н. спросил:

— Сутковой кончил, кажется, университет?

— Да.

— 77 —

— Вот в этом громадное, ужасное зло. Мне так это ясно, какое зло богатство и обилие знаний. Меня всегда поражают ученые и профессора, что в них такая масса знаний, точно набитый мешок, а простых вещей не могут понять. Они в этом отношении бывают прямо детьми.

— Значит, Л. Н., все дело в любви?

— Да, духовное начало во всем и во всех. Но я чувствую постоянно себя от него отделенным. А вот любовь дает возможность разрушить это ограничение.

* * *