Вблизи Ясной Поляны (стр. 1 )

ВСЕМИРНАЯ БИБЛИОТЕКА

В память Л. Н. ТОЛСТОГО.

=======================================================================================

ОТДЕЛ

„Из жизни Л. Н. ТОЛСТОГО"

Христо Досев.

ВБЛИЗИ
ЯСНОЙ ПОЛЯНЫ

( г. г.)

№ 000.

Издание „Посредника"

1907 год.

I.

Первый раз я посетил Ясную Поляну летом 1907 года. Теперь, когда я вспоминаю тот день, в груди снова радостно бьется взволнованное сердце, как тогда, когда мы с вошли в яснополянский парк и приближались к дому Льва Николаевича.

Я его узнал издали. Белая, длинная борода. Белая, подпоясанная ремнем, рубаха. Он сидел на террасе среди своих друзей. Когда он заметил нас, он встал, приложил руку к глазам, чтобы лучше видеть, и весело прокричал:

— А-а, Сергей Димитрич! А другой... незнакомый?..

Мое радостное волнение усилилось.

Только два-три шага, и я буду вблизи того, кто несколько лет назад протянул мне братскую руку, чтобы вытянуть меня из сети заблуждений, державших меня в своей власти, и указать мне путь веры, путь развития себя.

Мой спутник отрекомендовал меня. Он сказал, что я из Болгарии, что я член земледельческой общины и соучастник литературного кружка «Возрождение», издающего брошюры и ежемесячный журнал, разрабатывающий общественные и религиозные вопросы в свете понимания Льва Николаевича.

Меня начали расспрашивать про нашу страну и народ, про успехи нашей пропаганды и про отношение болгарского общества к ней.

— Как же, как же, я получаю ваш журнал, — такой он симпатичный! В нем все так хорошо подобрано и

— 6 —

так разнообразно. Это единственным журнал в мире, вполне близкий мне.

Л. Н. помолчал, потом с улыбкой в глазах сказал:

— В первом нумере Возрождения» была напечатана какая-то моя статья о животе. Но я, насколько помню, ни когда не писал ничего о животе.

И рассмеялся.

Я понял шутку Л. Н.

— Это ваша статья о новом жизнепонимании, что в переводе на болгарский язык значит: «Ново разбиране на живота». Мы напечатали эту вашу статью как программу нашего журнала.

Особенно приятно было Л. Н. узнать, что у нас есть своя маленькая примитивная типография, что мы сами и редакторы, и переводчики, и писатели, и наборщики, и машинисты, и книгоноши своих изданий.

— И что же, — вас никто не стесняет, никто не преследует? — спросил Л. Н.

— У нас полная свобода печати. Мы печатаем все, что хотим. На нас был поход только со стороны реакционной печати. Когда мы выпустили в третьем нумере «Возрождения» свое «верую», в котором, между прочим. говорили, что для нас не существует различия веры и национальности, что для нас все люди братья, и что по этому мы отрицаем всякое насилие, , — то те, которым дорог теперешней болгарский порядок, забили тревогу, крича во весь голос, что это новая проповедь богомильства, которая неизбежно поведет к падению болгарского царства, что таких проповедников надо поймать, разорить их гнездо, а самих разбросать по всем концам Болгарии. Но правительство не послушалось совета людей. Мы продолжали и продолжаем свое дело.

— Как это хорошо все-таки! — воскликнул Л. Н. — А вот у нас нельзя этого сделатьА такой журнал был бы так полезен! Так много теперь людей, отпада-

— 7 —

ющих и от старой и от новой, революционной, веры и ищущих разрешения всех вопросов жизни с религиозной точки зрения 1).

— А как же вы там живете, что едите? — продолжал интересоваться Л. Н.

— Фасоль. Это наша национальная пища.

Это понравилось недель спустя, рассказывая Гольденвейзеру о нашей общине и издательстве, Л. Н. сказал, смеясь:

— А знаете, эти болгары очень музыкальный народ.

— Почему? — спросил Гольденвейзер, недоумевая.

— А вот, когда я спросил Досева, что они едят в своей общине, он сказал мне: «Фа... соль»... Правда, музыкально?!

Все очень заинтересовались, когда я рассказал единственный случай столкновения между нами и пограничной болгарской военной властью.

Место, где мы поселились, находилось почти на самой турецкой границе, и поэтому было под ведомством военной власти.

Приходит раз к нам заведующий из ближайшего пограничного поста. Заговорили хорошо, свободно.

Вдруг, на прощанье, он говорит нам:

— А знаете, мы вас все-таки выгоним отсюда. Хотя вы и хорошие люди, но вы не нужны нам. Если бы вы даже не занимались пропагандой своих идей, вы одной своей жизнью повлияете так на окружающих мужиков, что они не только не будутс охотой в тех, кого мы им

—————

1) Потом, когда я вернулся в Болгарию и снова писал Л. Н. о деятельности моих друзей, Л. Н. писал мне: „Милый Досев, получил ваше письмо и очень рад был и тому, что вы пишите про себя и про наших общих друзей; но должен сказать, что я всегда боюсь приписывать слишком большое значение внешним явлениям. Это отвлекает от работы о внутренней жизни, а только в этом внутреннем движении, единении с Богом, — и личное счастье, насколько мы можем его испытывать и, вместе с тем, благотворнейшее воздействие на других людей".

— 8 —

укажем, а, может быть, совсем не возьмутНам нужны не добрые, не кроткие люди, а звери. Живите вы себе в центральной Болгарии, и никто вам не будет мешать. Но здесь, на границе Турции, на границе неприятельской Турции, мы вам этого не позволим.

Долго еще и сам Л. Н. и друзья его расспрашивали меня о нашей жизни, о моих друзьях, о болгарском народе.

— Я помню вашу страну, — сказал Л. Н., задумавшись. — Это было давно, очень давно... Тогда я был офицером и должен был участвовать в действиях нашей армии — в то время только-что началась Севастопольская война. Мы, после долгих странствований, попали на квартиру в маленьком болгарском городке Силистрии, на берегу Дуная. Первая ночь там прошла чрезвычайно неприятно. И до сих пор я помню громаднейших ваших клопов, которые ели нас всю ночь. Потом, помню ваши телеги — четырехколесные, без рессор, — так сильно трясут по неровным мостовым, что смешивают все кишки в одну кучу... А народ ваш... Такие высокие, свежие, красивые люди... Никогда их не забуду... До тех пор я не встречал таких людей...

Разговор перешел на другие темы и продолжался до самого вечера.

—————

II.

Первую ночь я остался ночевать у Николаевых, в Ясной. С. Д. пошел куда-то в деревню. Я остался один с Николаевой. Разговаривали за чайным столом. Вдруг кто-то постучал в окно. Всмотрелись, но ничего не было видно.

— Смотрите, не говорите про меня плохого, а то услышу!

Это был ласковый голос Л. Н. Мы выбежали на улицу: Л. Н., гуляя, заглянул в нашу хату.

Присели на скамейку около дома. У Л. Н. было радостное настроение.

— Хожу, а на душе так хорошо, так хорошо! Какая ночь, какие звезды, и так тихо, спокойно все кругом.

Николаева говорила, что ее не удовлетворяет одна семейная жизнь, хочется еще деятельности, литературного труда.

— Напрасно, напрасно! Вам бы только и радоваться. Чего вам еще надо? Муж у вас хороший, дети такие милые, славные. Все они вас любят. Принимайте только эту любовь и радуйтесь.

Молчание. Нарушил его Л. Н.:

— Сейчас шел, и меня осенила новая мысль. Всегда я считал, что наше «я» — это наше сознание, и что Бог и наше сознание — одно. Но сейчас мне это стало яснее.

«Я» сознаю.

Разве это мое «я»?

Но я сознаю не только все окружающее, я сознаю этого сознающего во мне. Я сознаю, что сознаю; я сознаю, что сознаю, что сознаю... и т. д. без конца.

— 10 —

Где же мое «я»? Оно в начале. Из него исходят все мои «я». Оно — Бог.

Как будто есть более высшие «я», которые сознают моих более низших «я». Как пирамида. Низшие точки находятся под высшими. Верхняя же точка обхватывает все низшие. Она передает им свою тяжесть. Она начало всего.

Это мне помогает. Отпадая от низшего, я иду к высшему. В моих руках путь к Богу, к высшему «Я». Сам я — это «Я», этот путь.

Л. Н. ушел, а на душе у меня такая радость, какую редко испытывал в свою жизнь. Я слышал того, кто стал моим учителем.

Тогда я все еще блуждал в сумерках и чувствовал, как каждое слово учителя двигает меня, помогает мне двигаться.

И разве мы не живем теперь в счастливое время, когда со всех сторон слышим голоса древних и современных пророков? И разве не было для нас счастьем жить в одно время с Толстым, слышать его слово, видеть его самого — этого худого, сгорбившегося старика, с его голубыми, глубоко впавшими, глазами и с душой, полной кротости, смирения и теплой любви ко всем? Разве это не было счастьем?

—————

III.

Мне пришлось прожить близ Ясной Поляны — в деревне «Ясенках», на даче Черткова — несколько месяцев, с июня до октября.

В это время, вместе со мною, жили у еще несколько молодых людей, — славные, добрые, ищущие души.

К нам, в Ясенки, Л. Н. приезжал почти что каждый день. Мы его ждали всегда после обеда, от 1 до 3 часов. К тому времени все оставляли свои дела и поджидали дорогого гостя...

Вот он шагает небольшими старческими шагами или же покажется из-за соседнего деревенского дома на своей любимой лошади. Ветер раздувает его белую бороду, точно играет ею.

И как только он, бывало, заметит нас, добрая улыбка засветится на его лице.

— Здравствуйте!

Придет к нам, сядет, скажет несколько ласковых слов одному, другому, потом достанет из-под рубахи конверт и скажет:

— А я сегодня получил хорошее, интересное письмо. Хотите — прочту?

И сам он, или кто-нибудь из нас, начинает читать письмо. Эти письма были или от какого-нибудь из его друзей, сообщающего о той духовной работе, которая происходит в нем, и о том новом, что открывается пред его духовным взором; или от какого-нибудь «серого» читателя, ищущего настоящей веры; или от священника, от военного, от чиновника, от молодого богатого

— 12 —

человека, мучающегося противоречием между своим сознанием и своим положением.

Бывали очень сильные и полные глубокого содержания письма, которые радовали и трогали до слез Льва Николаевича.

— Я, — говорил он, — иногда по конверту узнаю, кото рое из писем будет интересно. Если конверт написан большими красивыми буквами: «Его сиятельству графу Льву Николаевичу Толстому», то я уж знаю, что это будет по меньшей мере, бессодержательное письмо. Но если на конверте написано мое имя неправильно и дрожащей рукою, в роде того, что «Льву Миколаевичу Толстову», тогда я знаю, что это письмо будет интересно, и открываю его раньше других. И зачастую мои ожидания оправдываются.

После чтения писем начинались беседы, — каждый день на новые темы. Речь Льва Николаевича всегда бывала интересна, свободна, разнообразна и жива. Часто он проводил с нами долгие часы в задушевных, увлекательных беседах. И я никогда не замечал, чтобы он чувствовал усталость или был вял в своих разговорах. Его настроение было всегда бодрое и веселое, точно у юноши *).

принес нам письмо от своего друга , недавно уехавшего из Ясной. Возвращаясь домой, в Сочи, Н. Г. побывал у большого любимца Л. Н. — , работающего на земле, на берегу Черного моря.

Сутковой писал, что физический труд отнимает у Лебрена почти все его время. Последний говорил ему: «Теперь некогда читать Канта». Это беспокоит Суткового. «Может-быть, физический труд, необходимый для прокормления человека, мешает его духовной работе?» — спрашивает он.

—————

*) Эти мои слова относятся только к лету 1907 г. Следующие года Л. Н. бывал часто усталый, молчаливый, иногда печальный и раздражи тельный.

— 13 —

— Как это неверно! — сказала Л. Н. — Ничто на свете не может помешать духовной работе человека. Все только помогает. Конечно, работа может лишить нас возможности читать Канта, Шопенгауэра и т. д. Но в то время, когда Лебрен возится с навозом, с своими баклажанами или картофелем, он может рассердиться на свою мать, но может и не сердиться на нее, любить ее. А это и есть наша духовная работа. Никакая сила на земле не может остановить эту нашу работу. А есть ли что важнее этого?

Другой раз Л. Н. принес нам письмо крестьянина Н — ва к нему и свой ответ на это письмо.

Л. Н. был возбужден.

— Н — в, — сказал он, — написал свое письмо, весь полный злобой к богатым, к своим же соседям—мужикам. И это его письмо, как это ни странно, вызвало у меня как раз противоположное чувство. Не злость к богатым, а, наоборот, неприятное, дурное чувство к самому Н — ву...

Н — в крестьянин Т. губернии, разделяющий некоторые взгляды Л. Н. и обладающий литературным талантом. Все, что он пишет, полно жизни, силы, непосредственности.

Так же сильно было и это его письмо. «Находясь в большой нужде, несмотря на свои усиленные труды, не имея даже 40 коп. для того, чтобы приехать и повидаться с вами, — писал он в своем письме, — я вижу, как эти сытые, ничего не делающие, все пожирающие, гуляют на своих сытых лошадях, в то самое время, когда мы, изнуренные, убираем свой хлеб, еле волоча ноги вслед за своими полудохлыми лошаденками».

Дальше Н — в писал о том, что его плохое мужицкое положение ухудшается еще больше тем, что он, как нововер, пользуется недоброжелательством своих же крестьян, которые не упускают удобного случая навредить ему, чем могут.

— 14 —

Л. Н. писал ему в ответ, что он страдает не потому, что нововер, а потому что невер. Он нападал на Н — ва за его озлобление.

— Это большой умница, талант. Но в нем нет веры. Из всех моих взглядов он усвоил только мое отрицательное отношение к современным порядкам.

Чертков посоветовал Л. Н. не отсылать сейчас же это письмо.

— Может быть, вы его измените, смягчив некоторые места.

— Нет, нет, я хочу отослать его именно в таком виде.

* * *

Раз я заговорил с Л. Н. о смерти.

— Бояться смерти, — сказал он, — нельзя. Она ведь не существует. Но и желать ее тоже нехорошо, как ропот против Бога. Мы должны с радостью жить, пока есть жизнь, несмотря ни на что. К примеру возьму себя. Что я? Никуда негодный и никому ненужный старик, — может быть, только мешающий жить другим. А все-таки я радуюсь своей жизни. Везде я нахожу только радость. Проснешься утром — хорошо! Выйдешь в парк или в поле, и опять — радость. Встретишься с кем-нибудь, поласкаешь лошадь, посмотришь на величественную липу, на муравья, на травку. везде — радость. Даже и смерть постучит — и опять, кажется, будет радость.

Л. Н. улыбнулся.

— Кто знает, может быть, тогда испугаюсь... хотя, нет...

* * *

Сижу на веранде у Чертковых, читаю. Кто-то тихо присел ко мне. Смотрю: Лев Николаевич.

— Читаете?

— Да.

— 15 —

— А скажите, вы женаты?

— Нет.

— Как это хорошо! И как тяжело нашему брату быть женатым! И не видишь выхода. Жить так — тяжело, порвать — тоже нельзя. Не чувствуешь себя в праве сделать этого.

Как редки настоящие, дружные, любовные браки...

* * *

С Л. Н. познакомился один из друзей Черткова, философски начитанный. Говорили о многом, затронули вопрос о времени, пространстве и материи.

— По моему мнению, — сказал Лев Николаевич, — возможны только три миропонимания:

Первое. Реально существует только материя, а все остальное — иллюзия.

Второе. Существует только дух, a материя — иллюзия.

Третье. Существует отдельно и материя и дух. Это так называемый дуализм.

Первое миропонимание ограничивает мое «я» только в пределах моего тела. Но в таком случае возникает вопрос: а где же начало моего сознания? — В утробе моей матери. — А где же начало сознания моей матери? — В утробе ее матери? и т. д. без конца.

Другими словами, такое материалистическое понимание жизни не дает никакого ответа на интересующие нас вопросы.

Если же — как это учит второе понимание мира — начало всего дух, то сомнения, подобные только-что упомянутым, не могут возникнуть, так как дух не тό, что было, и не тό, что будет — он не имеет ни начала, ни конца, а есть только то, что существует теперь. Он не есть ни мои мысли, ни мои чувства, а есть только та неопределяемая основа, при помощи которой я сознаю. И он не имеет начала во времени.

— 16 —

Третье воззрение отпадает точно так же, как и первое.

От второго же миропонимания следует, что пространство и время суть ограничения моего духа. Материя есть мое ограничение и отделение. Но я представляю себе материю только в пространстве. Движение же — только во времени.

Таким образом при помощи пространства и времени я познаю материю и движение, т. е. свое отделение и соединение...

Молчание. Л. Н. положил руку на плечо собеседника.

— Об этих вопросах я писал много лет тому назад. Но теперь, на старости лет, все это представляет мне более обширным, более глубоким. И если бы смерть не была бы так близко, я бы снова писал обо все том, о чем писал до сих пор.

—————

IV.

Приехал погостить у Черткова близкий друг Л. Н. , философские статьи которого Л. Н. ценил очень высоко.

Приезд Страхова обрадовал Льва Николаевича.

В один из послеобеденных разговоров Ф. А. сказал Л. Н.:

— Вас упрекают в отсутствии системы, вас не считают настоящим философом, потому что вы не имеете стройной схемы, — философемы, как говорят философы.

— А я считаю у себя достоинством именно то, что другие признают недостатком, — ответил Л. Н.

— Как так?

— А что делают эти патентованные философы? — продолжал Л. Н. — Они задаются целью построить во что бы то ни стало эту самую схему, — философему, — не считаясь даже с тем, хватит ли им для нее материала. И, благодаря этому, с ними постоянно случается то, что бывает с плохими строителями, которые берутся сделать свод известной величины, не заботясь заранее о приготовлении материала. В конце концов им не хватает камней, и они доканчивают свой свод Бог знает какой чепухой. Так и ваши патентованные профессора заполняют Бог знает чем зияющие пустоты своих философских схем.

Нет, к черту эту схему! Она бы стесняла меня, не давала бы двигаться свободно вперед.

Достаточно только думать правильно и искренне, а стройность и законность придут сами по себе. Если же я не додумал всего до конца, если есть что недоконченного

— 18 —

в своде, — это небольшое несчастие. Бог даст, и оно будет докончено — если не мною, то другими мыслителями, описывающими окружность свода с того же самого центра и с тем же радиусом.

* * *

Отмеченное точками место уничтожено по приговору Московской Судебной Палаты от 01.01.01 г. .

* * *

Несколько дней спустя говорили о реальности видимого мира. Л. Н. сказал, что каковы наше сознание, наши орудия познавания, таков и видимый нами мир. Мы же уверены в несомненности наших знаний, потому что область познавания очень ограничена.

— Вот мы видим этот стол, — сказал Л. Н., стукнув пальцем в стол. — Что он такое? Скажут: куски струганного леса, сколоченные вместе. А откуда знать? Может быть, он просто копыто какого-нибудь невидимого духовного существа.

Мы не поняли этого.

— 19 —

Не знаю, как другие, но я порою чувствовал одиночество Л. Н. в его сокровенных мыслях и чувствах. Все мы кружились около него, спрашивали его, слушали его, любили его. Он с охотой общался с нами, отвечал, сам спрашивал, любил нас, радовался нами. Но он скажет что-нибудь, чего мы не понимаем или не чувствуем, — и мне казалось, что он сидит на недосягаемой высоте, один, без нас, и то, что он видел оттуда, было невидно нам. И мне бывало тяжело и за него и за нас, что мы ему такие далекие.

Часто, бывало, Л. Н. скажет что-нибудь, — мы не поймем его, расспрашиваем его. А он, как будто спохватившись, замолкнет и только смотрит на нас своими хорошими голубыми глазами.

* * *

Как-то Жихарев сказал Льву Николаевичу, что многие из его сочинений не производят того впечатления на народ, какое они должны были бы производить по своему содержанию.

Л. Н. устремил глаза куда-то вдаль и задумался. Лицо его было грустно, сосредоточенно.

— Да, — вздохнул он. — Все, что я писал, — писал для народа. И все, несмотря на это, выходило так, что народ не понимал. И теперь, когда я, наверное, скоро уже больше не буду писать, меня не удовлетворяет ни одно мое произведение, исключая, быть-может, некоторых народных рассказов... Недавно, — продолжал Лев Николаевич, — ко мне приходил крестьянин, учившийся сорок лет назад в моей яснополянской школе. Он попросил у меня книг. Я дал ему «Божеское и человеческое». Когда он мне вернул книжку, я попросил рассказать мне содержание. И он рассказал только то место, где Светлогуб, поднимаясь на виселице, спросил палача: "А тебе... не жаль... меня?...»

Голос у Л. Н. задрожал, — он заплакал.

— 20 —

Потом, справившись со своим чувством, он как, бы сконфуженно сказал:

— И тогда я подумал, что, быть может, нужно только это место, что все остальное в повести не нужно, что его надо вычеркнуть совсем...

* * *

Был рабочий из Москвы. Спрашивал Льва Николаевича, почему он отдал свою землю не крестьянам, а своим семейным,

— Да я это сделал по своей слабости. Но если бы теперь бы была у меня земля (т. е. считалась бы моей), опять не отдал бы ее крестьянам. Не дал бы ее, конечно, и своим.

— Почему? — спросил рабочий.

— Если я не имею права над этой землей, чтобы владеть ею и пользоваться ею, я точно так же не имею права распоряжаться ею, отдавать ее одним или другим. Для меня теперь есть только один выход — все бросить и уйти, раз оно больше не нужно мне.

* * *

Однажды к нам, в Ясенки, пришел молодой монах, бывший перед этим у Льва Николаевича. Мы окружили монаха, думая, что он, как ищущий правды человек, неудовлетворенный своим положением, приходил ко Льву Николаевичу за помощью, за советом.

У него было доброе, симпатичное и даже красивое лицо. Длинные каштановые волосы красиво спускались по плечам. Маленькая бородка и усы придавали лицу какой-то особенный оттенок.