и сосредоточение, и книги, и друзья. Вот мы с вами близкие, и вы приехали за тысячи верст ко мне. И хорошо. А вот мой сын N. приехал ко мне из Тулы и теперь поет там на дворе цыганские песни и не знает и не понимает ту близость, которая связывает нас с вами и дает нам радость.
Картушин спросил еще о молитве.
— Молитва, — сказал Л. Н., — есть усиление мысли. Вот почему она нужна всегда и всем. Средства же к усилению мысли есть самые разнообразные. Столько, сколько верующих. Один молится идолу, . . . , другой в тишине поднимает себя, третий — читая мысли какого-нибудь мудреца; четвертый — слушая слова другого.
Молитва нужна до тех пор, пока есть слабость. Как слабость прошла, так и необходимость молитвы проходит.
—————
VIII.
— Знаете, — сказал однажды Л. Н., — сегодня я читал в «Мыслях мудрых людей» удивительную мысль Марка Аврелия! Хотите, я вам ее прочту?
Он поспешно ушел к себе в кабинет, взял там книжку и начал нам читать из Марка Аврелия о прекрасном свойстве человека любить даже и тех, кто против него, потому что любовь вырастает из разумения, что все мы братья и что только сам человек может повредить душе своей...
— Подумайте, — сказал Л. Н., весь оживляясь, — это писал римский император — язычник! Удивительно. И в то же самое время вокруг него, в Риме же, жили тысячи христиан, исповедующих в своей жизни ту же любовь и то же всепрощение, что и он. И он не знал этого. Мало того: он был убежден, что эти люди — враги. И он давал свое согласие на преследование их! С такими мыслями!.. Непонятно... В последнее время Марк Аврелий меня очень интересует. Я читал его биографию в энциклопедическом словаре, но там не нашел того, что искал. Мне хотелось узнать про его духовную жизнь. Но там рассказывается только о его внешней жизни...
И, помолчавши, Л. Н. добавил:
— Видите ли, в Марке Аврелии я вижу себя и всех нас, если хотите. Читая его мысли и зная его положение, мы не можем не удивляться, какая пропасть лежит между его сознанием и его жизнью. И для многих он не более как лицемер. Но я не думаю так... И мы сами часто не замечаем пропасти, лежащей между нашим сознанием и
— 40 —
нашей жизнью. А пройдут сотни, тысячи лет... и люди будут удивляться и не понимать, как могли мы, с нашим сознанием, делать то, чем была наполнена наша жизнь... Точно так же, как мы теперь удивляемся тому, как мог Марк Аврелий, с таким высоким сознанием, делать то, что он делал...
* * *
В газетах мы прочли о самоубийстве П. А. Б — е — друга не волновать преждевременно Л. Н., мы скрыли это известие от него. Но он все-таки узнал.
— Я не верю этому, — сказал он. — Б — е религиозный человек и не может убить себя.
Л. Н. оказался прав. Мы узнали потом, что Б—е жив.
* * *
Рябов из Самарской губернии и рассказал о А. Добролюбове и добролюбовцах.
Разговаривая с Рябовым, Добролюбов сказал, что он глубоко разнится от Л. Н. по своему пониманию. Что тогда как Л. Н. ставит в основе познавания разум человека, он, Добролюбов, знает, что мы одарены более высшей познавательной способностью — духовным озарением.
— Я не ожидал этого от Добролюбова, — сказал Л. Н. — Зачем указывать, в чем разница? Надо искать, в чем мы сходимся с другими людьми и соединяться с ними в этом общем—едином.
—————
IX.
Был хороший, теплый июльский день. Из Ясной пришел X. Абрикосов и сказал, что Л. Н. собирается прийти сегодня к нам пешком.
Значит, Л. Н. чувствует себя очень хорошо, если решился на эту десятиверстную прогулку.
Уже второй час. Нам не терпится. Хочется видеть время кто-нибудь из нас выбегает на балкон посмотреть, не видать ли , вдали старинной березовой аллеи показалась его белая фигура. Он был в сапогах, в белой рубашке и белой японской шапке. На плечах была накинута верхняя рубашка.
Все мы очень обрадовались.
С нами Л. Н. побыл не больше часа и уже начал собираться обратно. Чертков предложил запрячь лошадь и отвезти его до Ясной.
— Нет, не надо. Я и так дойду.
Но когда А. К. предложила ему, чтобы я пошел провожать его, Л. Н. не противился.
Перед уходом Л. Н. пошел с Никольским в одну из комнат, чтобы поговорить с ним. Этому молодому человеку предстояла скорослужба.
Через четверть часа они вышли. Л. Н. был взволнован. Видно, разговор был интересен.
В то же время Чертков приготовил на дворе свой фотографический аппарат, желая снять с Л. Н. портрет. Но когда он попросил его позировать ему, Л. Н., почти всегда мирно соглашающийся на это, на этот раз не захотел. Он насупил брови и не мог скрыть своего неприятного чувства.
— 42 —
Там интересный, важный разговор, касающийся жизни человека, а здесь глупостями заниматься, — сказал он. Но, сдавшись просьбам В. Г., пошел постоять. Потом он начал шутить над Чертковым:
— Он все стреляет! Но я отомщу ему. Выдумаю какую-нибудь машину и, когда он начнет стрелять, обкачу его водой!
И засмеялся весело.
Пошли. Л. Н. шел мелкими медленными шагам; Почти всю дорогу мы молчали. Мне не хотелось отрывать Л. Н. от его мыслей.
Только на полудороге я спросил:
— Лев Николаевич, какое ваше мнение о Наживине?
— Мне кажется, что нельзя изобразить в художественных формах христианское мировоззрение. Выходит неестественно и деланно. Этим, главным образом, страдает Наживин.
— А ведь вы в своем «Что такое искусство?» писали, что все то, что передает настоящие переживания человека, все это произведение истинного искусства. А разве нельзя выразить переживания человека, имеющего христианское мировоззрение?
— Да, да...
Молчание. Лев Николаевич не любил спорить.
Дальше я спросил:
— Как вы относитесь к Достоевскому?
— Достоевский мне близок. Это единственный из всех русских художников, которого я всегда ценил и ценю... Жаль, что он писал так растянуто, размазано. Хотя, говорят, он находился в очень трудных обстоятельствах и поэтому писал. много и не обработано.
* * *
В тот же вечер приехал в Ясную .
После ужина М. В. начал рассказывать о тех недоразумениях, которые возникают между ним и крестьянами.
— 43 —
— Моя земля обхватывает с трех сторон их земли. У них мало лесу. И вот, вольно или невольно, они травят мои посевы, рубят мой лес. Зная их безземелье и бедноту, я не могу осуждать их. Но не могу и оставить так дело. И вот, надо скандальничать, чтобы уберечь себя.
Когда я переезжал из города в деревню, мне казалось, что я близок к разрешению вопроса своей жизни, что моя жизнь будет определенная, радостная, бескомпромиссная. А вот с тех пор прошло больше 20 лет, и я с прискорбием вижу, что этого не случилось, что в моей жизни все столько же противоречий, компромиссов.
Лев Николаевич:
— Вот это-то и хорошо! Надо всегда видеть свою отсталость и двигаться вперед. А что же бы было, если бы вы успокоились и не видели тех противоречий, которые существуют между вашей внешней жизнью и вашими внутренними стремлениями, вашим мировоззрением? Полное замерзание.
—————
X.
Между Ясной Поляной и Ясенками находится небольшая деревушка «Телятники». От нее до Ясной не более полуторы версты. Там, в Телятниках, жил единомышленник и друг Толстого, известный музыкант . Я его очень любил и чувствовал к нему чувство душевной близости.
Г. бывал почти каждый день у Льва Николаевича и часто играл на рояли. Особенно любил и ценил его музыку сам Л. Н.
— Ах, как это прекрасно, как прекрасно! — восклицал он.
—————
Я бывал часто у там застал меня Л. Н., ехавший в Ясенки.
— Лев Николаевич, — попросил я, — хотите, я буду сопровождать вас до Ясенок?
— Что ж, хорошо, — улыбнулся он. — Только вы не поспеете за лошадью.
— Нет, я буду бежать вместе с ней.
И мы отправились.
— Знаете, — нарушил молчание Л. Н., — сегодня утром я проснулся очень рано и, лежа, думал о «Круге чтения». (В это время, в августе, Л. Н. работал над вторым изданием своего замечательного труда «Круг чтения»). И вдруг неожиданно пришла мысль — написать не так, как раньше. Раньше каждый день не имел почти никакой прямой связи с предыдущим. Теперь же я так расположу
— 45 —
дни, чтобы каждый день был посвящен известной основе моего мировоззрения, а несколько дней — я насчитал их около— всему кругу моего миросозерцания. Так, кажется, будет ценнее. Теперь я так увлечен этой работой и так она мне кажется нужной, что теперь у меня только одно желание, одна просьба к Богу, — чтобы Он не отозвал меня раньше окончания ее...
— Такое желание, — сказал я, — небольшой грех. И мне кажется, что «Круг чтения» самая ценная ваша работа. Мы ее уже печатаем у нас, в Болгарии.
Отмеченное точками место уничтожено по приговору Московской Судебной Палаты от 01.01.01 г. .
— Когда говорят про христианство, — сказал Лев Николаевич, — про его приложение в жизни, — все думают, что из этого будут только одни страдания. «Кто тебя ударит по одной щеке, ты поверни к нему другую». — «Не противься злому», — от этого могут быть только страдания. Так это
—————
1) Потом эти отделы достигли числа 30 — дни каждого месяца.
— 46—47 —
кажется людям поверхностным, не видящим глубокого смысла этих слов. Ведь в этой заповеди ключ понимания христианства. Ведь в ней, как в медали, два лица: за страданиями — высшее благо... Но люди не знают и не понимают этого блага...
— Я вас оставлю! — вдруг крикнул с дрожащим голосом Лев Николаевич.
И лошадь понеслась.
Видимо, Л. Н. хотел скрыть свое волнение...
* * *
Вечером того же дня я был в Ясной. Там было много народу. Были и Чертковы. Софья Андреевна ездила в Москву и только что вернулась.
Среди общего разговора она обратилась ко Льву Николаевичу:
— Знаешь, Лева, директор Исторического музея был очень любезен ко мне и с готовностью отделил твоим бумагам особую комнату.
Лев Николаевич изменился в лице.
—
—
Но Л. Н. молчал.
Он боролся с собой...
—————
XI.
Отмеченное точками место уничтожено по приговору Московской Судебной Палаты от 01.01.01 г.
— 49—50 —
* * *
В лесу, около дома богатой помещицы Звегинцевой в нескольких верстах от нас, спрятались два экспроприатора. Девочка какая-то пошла в лес собирать грибы и заметила их. Испугались и она и они. Но пока добежала до дома и сообщила об этом, молодые люди успели убежать порядочно далеко.
В доме Звегинцевой жили тогда стражники, охранявшие ее. Двое из них оседлали своих лошадей и пустились вдогонку экспроприаторам и догнали их только в двух верстах от Ясной, на тульском шоссе.
Стражники крикнули им:
— Руки вверх!
Парни подняли руки.
Но вот, когда стражники слезали с лошадей, чтобы обыскать своих пленных, эти последние, воспользовавшись удачным моментом, вынули в один миг свои браунинги и тут же свалили обоих стражников и их лошадей, а сами убежали и скрылись.
В этот же день Л. Н. поехал кататься как раз по шоссе и увидал убитых.
— Ужасно было смотреть, — рассказывал он и нам. — Лежат и лошади и эти несчастные люди. Но мне еще даже жалче лошадейЯ не мог смотреть на них. Закинули назад головы, с открытыми выпученными глазами. Чем они виноваты? Люди борятся, убивают друг друга ради власти, ради денег. А животные? За что они так страдают?
—————
XII.
В день своего рождения, 28-го августа, Лев Николаевич был особенно светло настроен.
Он приехал к нам, в Ясенки, вместе с дочерью и внучкой. Все время шутил, смеялся и, поглядывая на нас своими впалыми, но ясными глазами, рассказывал нам про свою прежнюю жизнь.
— Когда я был молод, — говорил он, — я думал: какой я буду, если доживу до 80 лет? И мне казалось, что я буду непременно беззубый, сгорбившийся старик, достигший, однако, всех знаний, доступных человеку. Теперь мне 79 лет. А я чувствую, что истина только теперь еле-еле проясняется для меня. И это чувство чрезвычайно радостно. Значит, придется еще искать, еще находить, еще радоваться новому...
А. К. принесла Л. Н. письмо своего брата — офицера, недавно посетившего их и имевшего несколько личных бесед с Л. Н.
— Он очень счастлив, что ему пришлось повидаться и поговорить с вами, — сказала она, подавая письмо.
— Что, он хвалит меня? — спросил Л. Н., не беря письма.
— Да.
— Тогда я не буду его читать. Я люблю читать такие письма, где меня разбирают на косточки; это, по крайней мере, полезно для души.
И он не взял письма.
Воцарилось молчание.
Первый нарушил его Л. Н.
— Вот я вам скажу сейчас такую вещь, которой вы
— 52 —
не поверите, но я говорю вам от чистого сердца, ничуть не желая рисоваться. Я никак не могу понять, почему это меня расхваливают? Я самый посредственный человек.
выразила свой протест, Л. Н. прибавил:
— Я не рисуюсь. Я говорю то, что думаю. Что я такое? Разве я не ничтожество в сравнении с Христом, Буддой, Лао-Тзе, Сократом, Эпиктетом? Что я дал нового людям? Ничего. Благодарю Бога хоть за то, что мне удалось найти общего в учениях всех этих мудрецов и показать это общее людям нашего времени...
* * *
В тот же вечер, после 6 часов, вся наша молодая компания, «забастовщики», как нас называли крестьяне, отправились в Ясную.
В гостиной были светские знакомые, приехавшие в Ясную по случаю праздника.
Чувствуя себя неловко среди них, мы пошли в кабинет Л. Н., куда скоро пришел и сам хозяин и просидел с нами часа два.
вошел, мы читали письмо американской писательницы Люси Малори.
— Что вы читаете? — спросил ласково Л. Н.
Мы сказали.
— Да, это хорошее письмо. Я думаю, что Люси Малори одна из умнейших женщин, как нашего времени, так и прошлых времен. В каждом ее слове видна напряженная духовная работа. Вы знаете, как часто я пользовался ею в моем «Круге чтения». И я мог бы наполнить одними ее мыслями весь «Круг чтения».
Л. Н. сел, оглядывая нас. Начался разговор.
— Раньше меня всегда смущали слова Евангелия, — сказал Л. Н.: — «Любите Бога и ближнего». Какого Бога? Личного? Но как же я могу любить Его? Я Его не знаю. Но теперь эти слова мне так понятны и ясны, что я удивляюсь, как могут люди их не понимать и как сам я мог
— 53 —
раньше не понимать их? Люби Бога, но Бога не вне себя, а в себе, в других людях, в животных, во всем мире. И когда любишь этого Бога, полюбишь и людей, и все...
Меня еще смущали и другие слова Евангелия: «Люби ненавидящих тебя». Но как я могу любить ненавидящего, злого человека? Я не должен его любить, а должен его ненавидеть, отвращаться от него. От него, но не от того Бога, который в нем, во мне, во всех, а от того «злого» «ненавидящего», что находится в нем...
Картушин пожаловался, что не может постоянно сохранять в себе радостное, светлое настроение духа, что часто как будто мрак окутывает его.
— Вы говорите, что в вас иногда бывают тяжелые моменты, что иногда перед вами все темно — посмотришь назад и вспомнишь прошлое, и все гадко, отвратительно, ничего хорошего, радостного; всмотришься вперед, хочешь себе представить будущее — и опять все темно, нигде нет света, радости. Куда итти? И как будто жизнь останавливается... Я знаю эти моменты, они очень важны, они загоняют нас в настоящее...
Жихарев, которого Л. Н. называл шутя нашим скептиком, сказал:
— Вот, Л. Н., вы все говорите и пишете, что человеку, для его счастья, надо подчинить свою личную волю воли Бога. А я не хочу никому подчиняться, — только самому себе.
— Вы говорите: «почему же мы должны подчиняться воле Бога? Я взбунтуюсь против Него. Я хочу подчиняться только себе и себе одному». Для меня эти слова были всегда непонятны, смешны. Конечно, мы должны подчиняться себе и никому больше. Но себе — не тому временному, низменному, что в нас есть, но тому высшему, божественному, что в нас находится и проявляется. Мы должны подчиняться Богу в себе. И нам нечего восставать против самого себя.
Молчание.
Я спросил Л. Н., что он понимает под выраже-
— 54 —
нием «искра Божия», которое он так часто употребляет.
— То, что люди называют «искрой Божией», есть определенная, не имеющая ни начала, ни конца — сущность. Эта «искра» одинаково есть как в ребенке, так и в цивилизованном человеке. Но она проявляется через нас, через наше тело. И потому она бывает засорена, затемнена и не может проявляться вполне. И вся наша обязанность к этой «искре» только в том, чтобы отстранить все то, что мешает ей разгораться. Для меня это представляется так: духовная жизнь есть поток света. Человек — труба. Когда труба обращена к свету, свет освещает ее и проходит через нее. Повернулась труба — и свет не виден... И труба темна...
Еще говорят: «Человек носит в себе Бога». Я чувствую, что тут неполное представление о Его сущности. Бог находится во мне, в вас, во всех людях, в животных, в растениях, в камнях, во всем мире, везде и во всем. Как же мы можем сказать: у меня есть частица Бога. Неужели можно делить на частицы Того неограниченного, бесконечного, непостижимого, Кого мы чувствуем и признаем в себе, как Бога?..
Потом, обратившись к Картушину, Л. Н. спросил:
— А что делает теперь Сутковой? Наверное, что-нибудь придумывает. У него все какие-нибудь грандиозные планы.
Картушин рассказал, что теперь Сутковой мечтает устроить подвижную библиотеку, содержащую самые лучшие книги мировой литературы. Эта библиотека будет помещаться в маленькой двухколесной тележке, которую люди будут развозить по городам и деревням.
Л. Н. рассмеялся.
— Какой он мечтатель! Да, — продолжал он через некоторое время, — как это ни странно, но несмотря то, что теперь написаны горы книг, если начнешь выбирать из них самое ценное, то придется выкинуть по-
— 55 —
чти все и оставить только маленькую горсточку... В этом деле и я много грешил, — закончил Л. Н., улыбаясь.
Продолжая рассказывать о Сутковом, Картушин сказал, что когда Сутковой был в Самарской губ. среди добролюбовцев, его очень удивило то напряженное, сосредоточенное и вдохновенное состояние, в котором, казалось ему, пребывают постоянно не только сам Добролюбов, но и многие из его друзей. И теперь он хочет найти те условия, благодаря которым мы бы могли вызвать в себе подобное состояние и сохранить его.
Л. Н. ответил:
— Постоянно напряженная и сосредоточенная духовная жизнь так же невозможна, как и физическая. Ночь необходима для того, чтобы день был деятельнее. Отдых так же необходим для духа, как и для тела. Неужели мне, при моих 80 годах, можно работать не уставая? Мне нужен отдых. И я отдыхаю, гуляя, разговаривая. Мне приятно играть с цепочкой часов или навертывать ее 28 раз... Я рожден 28-го года, 28-го числа...
Наступило молчание. Мы думали про сказанное Львом Николаевичем. Он встал, приветливо улыбнулся нам и сказал:
— Что бы вам интересное показать? Хотите, я вам покажу портреты?
Он взял свечу и начал подносить ее к висевшим портретам своих любимых писателей, друзей, родственников.
— Знаете, кто это? — спросил он, указывая на портрет, сделанный масляными красками, какого-то симпатичного человека, видимо из народа. — Это Сютаев, знаете вы о нем?.. Это был замечательный человек. Его нарисовал Репин. В первый раз я узнал про него от Пругавина. И в тот же день поехал к нему в деревню. С тех пор и завязалась наша дружба.
— А кого вы, Л. Н., ставите выше: Сютаева или Малеванного? — спросил я.
— 56 —
— Конечно, Сютаева! — воскликнул Л. Н. — У Малеванного много мистического. Сютаев же был другого закала. И миропонимание Сютаева было глубже и чище. Этим я не хочу сказать, что у Малеванного нет духовной жизни; он — натура непосредственная и вся горящая духовным пламенем. Но, повторяю: Сютаев был другой. Мне очень хочется написать для «Круга чтения» свои воспоминания о нем... Я до сих пор помню, как нас медленно везла его лошадь, которую он не хотел подгонять кнутом. Она еле-еле идет, а мы разговариваем братски, сердечно...
—————
Была полночь, когда мы оставили Ясную Поляну и отправились домой. Стояла тихая и торжественная, как наши думы, ночь... И мерцавшие звезды как будто приветствовали нас с тем дорогим внутренним приобретением, которое мы ощущали в себе после свидания со Львом Николаевичем.
—————
1908 год.
I.
Смерть , на котором, главным образом, лежали редакторская и издательские дела «Возрождения», заставила меня ехать в Болгарию, чтобы поддержать своих друзей в ведении нашего общего идейного дела.
Я бросал Ясную Поляну, оставлял новых милых друзей, уезжал от того, кто поднимал меня, освещая мне вопросы жизни, и не знал, придется ли еще раз побывать в этих краях, еще раз видеть всех, слушать Л. Н. Но для меня дела «Возрождения» были настолько близки и важны, что я с радостью ехал отдать им все свои силы.
Снова закипала в маленькой редакционной комнатке работа, снова начали мы сновать вдоль и поперек Болгарии, разнося по всем уголкам небольшой страны весть о новом понимании жизни. И не прошло года, как дела «Возрождения» снова окрепли; явились новые, свежие работники, было уже кому с спокойной душой оставить дело.
Все это время, среди самой кипучей деятельности, я жил воспоминаниями об Ясной Поляне. Образ и слова Л. Н. так и выступали в моей памяти с поразительной яркостью. Я не испытывал разлуки с ним. В минуты уединения и тишины предо мной вставал его духовный облик, его мысли и стремления, и я чувствовал, как этот облик вызывал во мне новые силы и надежды. В то время это была моя лучшая поддержка.
Уже приближались августовские дни, — дни юбилея Толстого. Я печатал в то время юбилейный нумер «Возрождения», посвященный Л. Н. В этом нумере были помещены его биография, воспоминания о нем, статья об его
— 60 —
влиянии в Болгарии, перевод его знаменитого «Не могу молчать» и др.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
