Вблизи Ясной Поляны (стр. 5 )

Повез рано утром сундук с книгами в Ясную. Въезжая в парк, я вижу, как лениво вылезает из-за горизонта большое зимнее солнце. Хорошее декабрьское утро. Старые березы обсыпаны кристалликами инея, блестящими красным огнем, — точно это свечки на каких-то громадных елках. Свежо и тихо кругом. Только из-под полозьев слышно приятное, ободряющее скрипение замороженного снега. Надо мной небо чистое, сине-прозрачное. Лишь на востоке блуждает кучка причудливых облаков. Солнце обливает ярким золотом их красивые кудри.

Из сада, навстречу мне, вышел Лев Николаевич. Он делал свою утреннюю прогулку. Поздоровались. У него тихое, бодрое, радостное лицо.

— Какое хорошее утро! — воскликнул он. — Хожу, смотрю и не могу нарадоваться. Какую радость дает человеку природа! Только бы любить и понимать ее. И всматриваться в нее... Я очень люблю эти ранние прогулки. Все дома еще спят, везде тихо и так хорошо. Так хорошо, что не хочется даже умирать.

И он просиял улыбкой.

Я спросил Л. Н., как он себя чувствует. Недавно только он болел.

— Ничего, хорошо. Снова принялся за работу.

— А что вы теперь пишите?

— Все старое долблю. Пишу, как можно людям осво-

— 79 —

бодиться от тех цепей, которые они сами же сковали себе. Я думаю, что людям уже надоела эта моя долбня, но пока они вслушиваются в мои слова, я не перестану говорить. Я не могу не говорить, не писать.

* * *

Приехал в Ясную, возвращаясь из Парижа, П. A. Сергеенко. Говорил о том восторге, с которым французы встретили возобновление эшафота.

Кто-то заметил:

— Вот они, эти передовые европейские нации: устраивают у себя овации палачам. Как ни огрубел наш народ после всей этой революционной и реакционной резни, но все еще он не дошел до того, до чего дошли «тонкие», «свободолюбивые» французы.

Заговорили о смертных казнях в России. Много ужаса, жестокости и безумия.

— Да, да, — сказал Л. Н., — один ужас. И есть только одно средство избавиться от этого кошмара: не видеть, не слышать всего этого — помереть.

На лице Л. Н. было страдание.

* * *

Уехала в . Мы спешим насладиться вдоволь Львом Николаевичем и поэтому посещаем каждый вечер Ясную Поляну большими партиями. Л. Н. простой, веселый, ласковый.

В это время гостил в Ясной старший сын Львович. После чая, за разговором, Л. Н. попросил сына сыграть что-нибудь на рояли. Начал играть. Кто-то попросил сыграть народное. С. Л. играл что-то веселое, хорошее. Заговорили о народной музыке: как она проста, хороша и доступна всем.

Подошел к роялю . Играл всевозможные народные песни: и болгарские, и турецкие, и персидские, и индусские, и китайские. Наконец, сыграл какую-то

— 79 —

черемисскую песню, состоящую из нескольких только звуков, повторяющихся без конца. И все-таки было приятно слушать эту монотонную мелодию. В ней слышалась мертвящая тишина и однообразие степи.

Е. И. рассказал, что когда этим черемисам бывает скучно, они собираются вместе на веселье, забрав с собою своего музыканта, который повторяет без конца эту песню на своем незамысловатом инструменте, а черемисы, присевши, слушают его по целым часам.

— Да, да, — сказал Л. Н., — это преимущество народной музыки. Она выходит из сердца и поэтому влияет на сердце. Чувства у всех людей одни, вот почему нам близки излияния чувств и у китайца, и у индуса, и у черемиса. Если он веселится, мы чувствуем его радость и радуемся вместе с ним; если же он плачет — мы также разделяем его горе. А наша музыка? Ее могут играть только «избранные», и только избранные понимают и чувствуют ее...

* * *

Через две недели уехала снова к нам после обеда, Л. Н. сказал:

— Ну, я сегодня буду еще и вечером у вас. Теперь могу вами вдоволь насладиться. Теперь я свободный человек, — и он рассмеялся добродушно.

Вечером, за ужином, я сидел около , он обратился ко мне:

— А знаете, какие хорошие книги читал я эти дни?

— Какие?

— Неизвестный писатель Евгений Лозинский прислал мне две свои книги: «Что же такое наконец интеллигенция?» и «Итоги парламентаризма». Очень сильны и хороши. В них он раскрывает всю суть социализма — суть враждебная как духовным, так и материальным интересам рабочего класса. А какая громадная эрудиция у него! Хочу написать ему. Указывая ошибки и зло социализма,

— 80 —

Лозинский неопровержим. Но как быть? Он не указывает и, как видно, не знает. Одно только видно — он не отрицает насилия. По поводу его у меня были такие мысли: если мы подходим к вырубленному лесу и хотим вспахать землю, чтобы вырастить на ней посеянный хлеб, то прежде всего надо вычистить, выкорчевать все пни, и, хорошо вспахавши, только тогда сеять. В противном случае ничего не получится. Из оставленных пеньков пойдут буйные ростки, которые заглушат наш посев. Пример с лесом я сравниваю с общественной реформой. Мы можем переделывать одну общественную форму в другую, но если не вычистим прежде всего в своей личной и общественной жизни всякое насилие, какое бы ни было, это оставленное насилие пустит свои ростки и в новой форме человеческой жизни и заглушит всходы тех семян справедливости, равенства и братства, которые мы посеяли в изобилии среди пеньков насилия...

Когда убрали со стола, в зал явились плотники, строившие Черткову мастерские и сарай, недавно только уничтоженные пожаром. Их пригласил Чертков, чтобы и они присутствовали на нашем «веселом» собрании. Плотники, человек до 20, все владимирцы, молчаливые и угрюмые, явились и присутствовали, несмотря на всю жару, в своих тулупах и в полном молчании. Предлагали им раздеться, — они отказались.

Играли в четыре руки Страхов и Попов. Кто-то попросил сыграть «Камаринскую». От ее бойких звуков так и подергивались у всех ноги. Лев Николаевич был весело возбужден. Он постукивал ногами и хлопал руками, озираясь на все стороны, не соблазнится ли кто поплясать. Но никто не выходил. подошел к плотникам и пригласил их поплясать. Те отказались. А звуки так и прыгали, вызывая плясунов. Л. Н. вошел в азарт, — бил в ладоши, тянул за руки сидящих плотников, но они все так же упирались и не выходили.

— 81 —

— Эх, кабы я был молод, я бы показал вам, — говорил с укором Л. Н.

Наконец, вышли плясать девушки. Л. Н. присел и смотрел на пляшущих; я сел около него.

— Вот сидят там как статуи, — сказал он, показывая на плотников. — А ведь что-нибудь да происходит у них под этими кожухами. И они скрывают все. До них не доберешься.

Были потом разговоры, которые стерлись из памяти.

Но одно нас радовало, и этого я не могу забыть, — это радость Льва Николаевича. Он был весел и ласков, как ребенок, вышедший из-под надзора строгой няньки.

Потом молодежь пела песни. Некоторые нравились Л. Н., другие нет. Пели длинную «политическую» песню, очень нравившуюся В. Г.

— Нет, мне эта не нравится. Это плохая песня, — ответил Л. Н. на вопрос В. Г.

— Почему? — спросил В. Г.

— Она возбуждает злобу. А мне, чем дальше, тем более чуждо и тяжело стало все то, что полно злобы или просто вызывает ее.

—————

В конце января я снова оставил Ясную, — на этот раз поехал на Кавказ, к своим друзьям, чтобы поучиться у них физическому труду. Для меня становилась все несомненнее и несомненнее нравственная обязательность труда и бессмысленность и зло той жизни, которою я жил. Надо было как-нибудь распутаться. И я делал эти усилия освобождения.

—————

1909 год.

Конец сентября 1909 года. Приехал третий раз в Ясную. Приближаясь к дому, я встретил Льва Николаевича. Узнав меня, он улыбнулся и протянул руку.

— А, вот кого нам Бог послал!.. Я не буду с вами целоваться, у меня насморк. Вы откуда?

— Я с Кавказа.

— А верно ли то, что я слыхал про вас — что вы женились?

— Да.

— Как же это вы додумались до такой глупости?! — сказал он с укором, качая головой.

Несмотря на то, что Л. Н. силился быть приветливым и ласковым ко мне, чувствовалось, что у него на душе неспокойно и тяжело. И поэтому он казался мне суровым и раздражительным. Не зная причины его душевного состояния, я объяснил себе его холодное отношение ко мне моей женитьбой. Но потом, после его ухода и смерти, я узнал у его близких, что в то время уже была в разгаре та драма, которая кончилась его уходом из яснополянской барской, тяжкой для него, жизни и которая не могла не оставлять следа на его душевном состоянии.

Мы вошли с ним в дом. Я поздоровался со всеми. На верху, в бывшей комнате Гусева, была к ней. Разговорились. Пришла меня про Кавказ, про общих друзей, живущих там, про жену.

, держа в руках какие-то бумаги. Я вгляделся в него. Как он изменился! Вся фигура его стала как-то меньше, он ослаб, подбородок трясется, руки дрожат. Видно было, что за тот год, как я не видал его, он сильно шагнул к смерти.

— 86 —

Л. Н. приблизился ко мне, смотря прямо в глаза своими чудными, открывающими душу, впалыми глазами. Густые, большие брови закрыли их еще больше.

— И вы, Досев, не раскаиваетесь, что женились?

И продолжал глядеть все так же прямо в глаза, как будто хотел сам прочесть, не дожидаясь ответа.

Я смутился и сказал неправду:

— Еще не успел разобраться.

— Я недавно получил письмо от Молочникова, — начал Л. Н., оглядывая всех: — он узнал, что в сумасшедшем доме в Новгороде сидит какой-то особенный человек, который называет себя просто Мишей. Про себя ничего не говорит. Вполне нормальный и, видно, образованный. Схватили его на улице во время проповеди и посадили. Так и сидит. Когда они разговорились, он спросил Молочникова: «Женат ли ты?» — «Да». — «Человек, — сказал ему этот Миша, — живет на земле, связанный по рукам своими страстями. Когда же он женится, он связан и по рукам и по ногам».

— Этот Миша сказал очень хорошо. «Женатый человек — связанный и по рукам и по ногам», — закончил Л. Н.

— Досев, вы не слушайте его. Даже очень хорошо, что вы женились, — вмешалась Софья Андреевна. — Вот он все проповедует — не жениться, а сам дожил до 34 лет и не выдержал, не мог без семьи, и женился. Это легко проповедовать целомудрие на старости лет.

Л. Н. ушел с своими бумагами, не сказавши ни слова. Глаза его говорили, что прав он, права мудрость старости, а не буйство и безумие молодости.

Я пробыл в Ясной весь день, читая с жадностью последние вещи и письма Льва Николаевича.

После ужина Л. Н. позвал меня к себе в кабинет и расспрашивал про семью моего тестя (старого друга и единомышленника Л. Н., ), про то, как

— 87 —

мы все живем и работаем, и довольны ли той формой, в которую вылилась наша жизнь.

В кабинет вошел .

— Я не помешаю вам? Хочется слушать ваши разговоры.

— Пожалуйста, пожалуйста! — пригласил Л. Н., а потом, обратившись ко мне, спросил:

— А скажите, правда ли, что там, на Кавказе, наши друзья увлекаются теософией?

— Да, некоторые из них. Но они еще не разобрались в ней.

— Это удивительное суеверие — вера в загробную личную жизнь. Это простое недоразумение, философское противоречие. Дух наш, сознание наше, проявляясь в границах нашей плотской личности, отделенной от окружающего, двигающейся в пространстве и живущей во времени, подпадает под власть этой иллюзии — представления о пространстве. Наше сознание становится как бы личным. Оно узнает и сознает во времени и пространстве. Приходит смерть. Наша плотская личность разрушена. Сознание наше освобождено от обманов личности. Оставив мир вещественный, оно теряет понятие о личности, об отдельности, о движении и времени. И вот спириты, теософы и другие хотят убедить нас, что сознание наше, уходя из мира вещественного, продолжает все-таки носить с собой его обманы — представление о времени и пространстве, то есть продолжает быть личным. Куда уходить наше «я» — мы не знаем и не можем знать, как не знаем, откуда оно берется. Только одно мы можем сказать с уверенностью, что его орудия деятельности и познавания меняются.

М. В. сказал:

— А вот, Л. Н., мне хочется верить, что и за гробом мы носим с собой свое личное «я», со всеми его воспоминаниями. Я надеюсь, что после смерти увижусь с Анной Максимовной (женой М. В.).

— 88—90 —

— Мало ли чего хочется, — ответил Л. Н. убежденным голосом. — А я могу вам сказать с уверенностью, что этого никогда не будет. Вот умерла Маша, дочь моя. Как я любил ее и тосковал по ней! Но я знал и знаю, что ее, Машу, больше никогда не увижу.

Отмеченное точками место уничтожено по приговору Московской Судебной Палаты от 01.01.01 г.

Два дня спустя я пошел в Ясную прощаться. Надо было ехать в Москву, потом к Чертковым в московскую губернию и обратно назад, на Кавказ.

Л. Н. позвал меня в кабинет и, пригласив сесть, сказал:

— Я хочу сказать вам несколько слов, но вы постарайтесь запомнить их и передать, при встрече, своей жене. Скажите ей, что самое лучшее жить вам целомудренно. Хоть там люди не верят, но я знаю, что чем больше целомудрия в супружеских отношениях, тем больше радости и настоящей любви между супругами.

И это возможно.

У меня есть друзья, которые вот уже 6-ой год живут чисто.

Помолчав немного и вставая, Л. Н., глядя на меня своими впалыми, ласковыми глазами и шамкая беззубым ртом, сказал:

— Вот я перед смертью. Я всегда был несдержан и виноват перед С. А. Я был старше ее. И потому вся вина лежит на мне. Из-за меня она была несколько раз перед смертью, рожая детей. Чувствуя свою вину перед ней, я не могу теперь оставить ее, уйти отсюда. Хоть чем-нибудь надо искупить перед ней свою вину. Мне многие

— 91 —

«Уйдите, бросьте все. Разве не чувствуете противоречие своей жизни?» Как не чувствовать! Но говорить это и делать вам, молодым, очень легко. А нам, старикам, трудно. Мы переплелись чувствами, привязанностями, радостями, горестями. И нам трудно, больно рвать...

Это были последние слова, слышанные мною от учителя.

Я так привык видеть его стареющим, не уходящим от нас, что не мог и думать, что не пройдет года, как он сделает такой шаг — уйдет из Ясной и, по дороге заболев, оставит свою разрушающуюся оболочку.

Дни ухода, болезни и смерти Л. Н. были для меня днями большого духовного напряжения и подъема. Я чувствовал величие происходящего. 80-летний старик, пред лицом смерти, слабый, болезненный, чувствуя несоответствие своего положения, уходит из богатой, обеспеченной жизни. Куда? Сам он не знал. Ушел просто в жизнь. Но та простая жизнь, к которой он стремился всегда, не приняла его. Он, уже надломленный физически, должен был уйти из мира. И этот уход был величествен. Старик умирал пред «лицом Бога», весь отражая Его. Те, которые были при смертном одре Л. Н., говорят, что он весь сиял спокойствием и любовью.

Так умирают только просветленные. Так отходят от мира только те, кто узнал истинную жизнь.

—————

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Влияние Толстого в Болгарии.

———

В Болгарии Толстой пользуется особым влиянием и обаянием. Его знают и читают очень многие, как среди образованных, так и простого народа. Толстого или признают как великого учителя, целиком, со всеми его радикальными мыслями и выводами, или же отвергают так же целиком, как запутавшегося и вредного мыслителя.

Книги и брошюры Толстого расходятся тысячами среди болгар и производят свое действие на умы и сердца людей, помогая этим самым перестановке общественной мысли и жизни на новые, лучшие пути.

Болгары прежде всего скептики и критики. Они все изучают, под все подкапываются и всегда готовы оставить то, что вчера считали для себя святынею. И, что очень важно в характере народа, они с большой непоколебимостью и цельностью идут к тому, что считают хорошим и нужным для себя.

Конечно, сейчас, пока народ наш, в своей массе, находится еще на нижней ступени понимания жизни и ее значения, эта черта его характера помогает ему хорошо совершать лишь дела пагубные для него самого. Таковы все его узко партийные борьбы, служившие ему духовной пищей за последние три десятилетия; такова и только-что кончившаяся ужасная война, которая принесла ему так много лишений и страданий.

Но в своем искании лучшего, болгары, как и все

— 93 —

народы, подгоняемые безжалостным кнутом опыта, доберутся, наконец, до другого мировоззрения, требующего другой жизни, других поступков. И тут-то, обладая таким незаменимым качеством свободы ума и цельности и твердости характера, болгарскому народу придется сыграть роль пионера в устройстве новой общественной и личной жизни, той лучшей жизни, к которой неизменно, несмотря на все ужасы настоящего, идет и подвигается человечество.

И я верю, что в этой перемене народного сознания сыграет очень большую роль Толстой.

Надо признать, что пока еще болгары переживают общественную горячку, они прежде всего и больше всего общественники. Религия и религиозные искания не затрагивают и не захватывают глубоко их душу. И в Толстом — хотя они, если признают его, принимают целиком все его религиозно-социальное мировоззрение, — им все-таки дороже и ближе всего его общественное учение. Религиозные же искания Толстого, его усилия очистить себя и сделать свой дух достойным общения с Богом — что было центральными пунктом всей его жизни — близки и понятны очень немногим из многочисленных его болгарских последователей и единомышленников.

Впервые Толстой появился в Болгарии в 90-х годах. Общественный деятель Спиро Гулабчев напечатал тогда его «Исповедь», «Крейцерову Сонату» и несколько мелких вещей. Но они прошли почти незаметно. Все тогда были в политическом жару. Народ верил, что, выбирая одних или других правителей, он сможет жить хорошо. И веря в это, он отдавался политической борьбе со всей горячностью своей натуры.

Прошло несколько лет. О Толстом больше узнавали как о художнике, чем как о реформаторе жизни. Появились в те годы его «Война и мир», «Анна Каренина», «Семейное счастье» и другие художественные произведения

— 94 —

Но вот, накануне 900-х годов, в Болгарии появился ревностный проповедник идей Толстого во всей полноте. Это был Савва Ничев, сын богатого добруджанского помещика. Живя в Женеве, Ничев познакомился с Толстым, в изданиях Элпидина. Молодой человек почувствовал себя духовно пробужденным. Старая вера не удовлетворяла его больше. Впереди он видел новый, радостный свет. Началась ломка жизни. Ничев бросает университет. Узнавши же о причинах поступка сына, отец отказывается посылать ему деньги. Ничев остается сам по себе. Но он не боится и не унывает. Забрав свои последние пожитки, он отправляется в Болгарию и селится на окраине Софии, помещаясь в каком-то заброшенном шалашике. Одно за другим он переводит и издает «Какова моя жизнь?», «Так что же нам делать?», «Письмо к N.N.» и многие из народных рассказов Толстого. Сам он составляет компиляцию, уясняющую основы мировоззрения Льва Николаевича.

Вокруг Ничева начинают группироваться единомышленники. Зарождается план об устройстве колонии. И Ничев, вместе с двумя друзьями, селится в окрестностях Софии, в красивом горном ущельи. Поселенцы строят себе шалаш, засевают кусок земли и пробуют прокормить себя. Но опыт выходит неудачным. Хозяйство бросается, колонисты возвращаются в Софию. Теперь они задумывают более подходящее для себя дело: создать журнал и издательство, имеющие целью познакомить болгарское общество с идеями Толстого. И, имея только какие-нибудь сто рублей в кармане да несколько только единомышленников в наличности, они, Ничев и его друзья, начинают издавать ежемесячный журнал «Ново Слово». Журнал, несмотря на все неблагоприятные условия, просуществовал 1½ года, проливши для болгарских читателей много света на жизнь и учение Толстого.

— 95 —

«Ново слово» не прошло незаметно. Издаваемый очень умело и популярно, журнал этот вызвал среди многих болгар интерес к мировоззрению Толстого.

Сейчас же после «Нового Слова» начал выходить редактируемый журнал «», посвященный все той же пропаганде идей Льва Николаевича.

В это же время появились, помимо большого количества мелких брошюр Л. Н — ча, еще его главнейшие сочинения: «В чем моя вера?», «Царство Божие» и «О жизни».

Журнал «Лев Толстой» просуществовал 4 года.

Сейчас же после него, в начале 1907-го года, начал выходить новый журнал «Възраждане» («Возрождение»), посвященный опять-таки проповеди идей Толстого. Это был лучший из всех существовавших прежде журналов толстовского направления. Мировоззрение Толстого находило на страницах «Возрождения» свое всестороннее освещение. В «Возрождении» приняли участие не только болгарские писатели, но и многие из русских друзей Толстого: в «Возрождении» печатались также и все новые статьи Л. Н — ча, которые не могли появиться в России.

«Возрождение» было делом нескольких смелых энтузиастов, которые устроили свою земледельческую общину на берегу Черного моря; они завели маленькую типографию, сами писали статьи, собирали материалы, набирали, печатали, брошюровали и распространяли свои журналы и брошюры.

«Возрождение» объединило еще больше людей вокруг себя. Начав дело с 15 рублями, издательство росло все больше и больше. Через 2 — 3 года оно выпустило, кроме журнала, еще около сотни книг самого Толстого и близких ему по направлению мысли писателей. Между прочим, были напечатаны: «Евангелие», «Христианское учение», «Учение Христа для детей» и «Круг чтения» Толстого, «Цивилизация» Карпентера и мн. др.

— 96 —

Книги и брошюры Толстого, распространяемые по всем уголкам Болгарии, будили и будят умы и совесть людей.

И теперь, когда над Болгарией прошла кровавая волна войны, когда почти весь народ, подобно загипнотизированному стаду, пошел на смерть и жестокости, — те, кого коснулись лучи Толстого, отшатнулись от этого надвинувшегося над всеми нами ужаса и прокляли его. Им не вскружили голову восхваления братоубийства. Они все так же, как и раньше, стояли в стороне от этого, отрицая всякое насилие и проклиная всякое убийство...

Будем же благодарны Толстому за свет, который он дал нам!

—————

Date: 28 февраля 2014

Изд: Христо Досев. «Вблизи Ясной Поляны. ( гг.)», М., издание «Посредника», № 000, 1914

OCR: Адаменко Виталий ([e-mail])