Рихард Рудзитис. Записи пилигрима (стр. 2 )

Радость пройти в деревенский дом и переступить через старый седой порог, и по растоптанному глиняному полу войти в сияюще чистую, покрытую коврами комнату. Меня всегда притягивает эти полосатые одеяла и ковры, где гамма цветов столь чиста и художественно прочувствована.

Путь нас ведёт через городище на холме, заросшем елями. Рассказывают, что здесь погрузилась в землю церковь со всем колоколом, и проходя над нею, слышно, что внутри горы звонит колокол.

Красивая дорога из Синей горы в замок Буртниеку. Здесь природа дала столько чистой радости! И грех не радоваться. Наконец издали сквозь пышную аллею дубов и лип засияла синева. Озеро Буртниеку. Мы идём мимо сада имения и бежим как дети по крутому берегу вниз. В удивительной синеве мечутся волны озера Буртниеку. С такою голубою чистотою смотрит ребёнок в небеса, когда его глаза отражают небесную синеву. Берега здесь крутые, усыпаны камнями, галькой. Имеются и куски скалы. Кажется, что находишься на Видземском взморье. Противоположные берега еле заметны как в мглистой дымке, далеко.

Идём в сад замка, который оправился от разрушений после войны. К нам тянется цветущая черёмуха, поёт птичий хор, со всех сторон сверкает гордость природы. Около террасы замка на площади сада стоит пьедестал фонтана, красивая группа скульптурного искусства, изображающая четыре времена года. Долго мы бродим по аллеям парка, – имеются здесь свои аллеи любви, вздохов. Ветви лип искусственно изогнуты, издали хотя красиво, но вблизи видно искривление природы.

Отправляемся по берегу вокруг церкви Буртниеку. На берегу озера древнее кладбище. Круча берега осыпалась, глиняная полоса породы видна далеко за верстами. Озеро роется всё глубже в берег, сваливает деревья, рушит кручу. Один огромный дуб вытянул ветви над озером. Ствол охватил как в агонии камень.

Эти милые деревенские церквушки! Почему же они не остались навсегда символом человеческой чистоты, красоты, всего святого? Вечернее солнце погружается в волнах, когда подходим к церкви Буртниеку. Рядом с нею на дворе старый сарай. Нигде я такое не видел. Девочка пастора сейчас отпирает дверь церкви, и мы тоже туда попадаём.

Уже поздно, когда мы думаем ехать обратно. Озеро неспокойное, по волнам ходит сильный ветер, странно сесть в такое время в лодку. Нашли одного сапожника, который нас перевезёт. Сам хромой, подпрыгивает на костылях, но руки железные. По дороге он рассказывает о себе, и мы становимся столь смелыми, что готовы были бы с ним по Стиксе отправляться. Говорил, что он хороший пловец и ныряльщик. Нет места в озере, которое он не знал бы.

Юный лодочник странно, суггестивным, таинственным голосом рассказывает, и кажется, что лодка скользит по пучинам бесконечности, и никогда не будет полету волн конца. На воде и в воздухе дремлет странный багрянец, вечерняя молитва солнца. Ave Maria! Час чудесных мечтаний! Хоть можно было бы так скользить вечно, и вечно чувствовать около себя неописуемо нежный шум волн…

Когда я хожу по полям, лугам, ища красоту природы, мне кажется, что я ещё больше искал душу человека. Слишком часто я чувствовал недостаток интеллигенции наших образованных. И как часто намного больше эту интеллигенцию сердца я наблюдал у простых людей, близких природе. Как я рад всматриваться в лицо старенькой матушки, наблюдать каждую черту, каждую морщинку. В лице настоящего латыша каждая черта излучает скрытую тёплую любезность, ясность, оптимизм. Дороги мне эти черты, в которых столько солнца и чистой природы. Душу человека можно узнать по одному пожатию руки, взгляду, тембру голоса. Простой человек, который не умеет ни читать, ни писать, часто намного мудрее иного «мудреца», который знает двенадцать языков. Ибо он понимает жизнь, неосознанно предчувствует, что в основах жизни лежит вечно священное, и чтобы это понять и почувствовать всеми клетками своей души, необходимо простое чистое сердце.

Из Буртниеки отправляемся по краю озера в имение Бауню. Идём как во сне. Всё сияет в золоте цветов, голубое небо, и под ним синяя душа озера. И смеющиеся деревья, и белое облако черёмухи из каждого сада. Уже вишни в цвету, у сирени почки. И седые мшистые трущобы в цветах как седые пни в луговых травах.

Завтракаем в Щютес. Их сын когда-то был арестован как революционер, позже учился в университете, пал на войне. Старенькая матушка показывает нам его книги. И поэтом был, местами зазвучала тёплая поэтическая струна. Можно судить уже по матери, что в семье образованные дети. Эта мать, которая своим натруженным рукам днём и ночью не даёт отдыха, в заботе о своих детях.

Наконец попали в имение Бауню. В парке удивительны прямые, зеркалистые каналы. Когда смотришь с террасы имения, навстречу сверкает целое обилие воды. От имения идут дороги – аллеи, обсаженные столетними лиственницами, к кладбищу баронов. Торжественное, угрюмое, глубокое спокойствие. На красивой горе Екаба остались только остатки от бывшего величия. Белая каменная дача с колоннами, мостки нас ведут в парк, только жаль, что на каждом шагу мы встречаем лишь пни и опять пни. Тропинки заросли, речка засорилась. Имеется беседка, из каменной глыбы высечено сидение. И над всем романтично наклоняется сирень, выше благоухает черёмуха, ели, дубы.

Отсюда выходим на холм Мейтас на краю красивого пруда. Рядом поле, где хозяева строят дом. Там развалины, но здесь новая жизнь. Жена пашет, муж подтёсывает брёвна, двое малых детей плачут. Так завоёвывают жизнь. Это и мистерия труда, священная тайна труда. Но многие из нового поколения уже так не умеют работать. Не умеют почувствовать и благо простого труда. Но что же может возобновить человека, если не труд, – труд идёт рука об руку с любовью.

К вечеру приходим в Матиши. Из далека навстречу гудит вечерний колокол, и такое неиспытанное детское восхищение переливается по всему телу и зажигает сердце. Хочется на мгновение остановиться и погрузиться в молитву, и забыть всё, всё. Когда погас звон колокола, запел соловей в ближайшем яблоневом саду, и небо сеет золотую тишину над землёю. На скамейке церкви села старушка, которая только что подметала пол, все двери открыты. Какой-то богач умер, для него все дороги украшены ёлочками. И кладбище убирают.

Поздний вечер, когда мы довольно далеко за Матыши слышим звуки скрипки из одного дома. Где музыка, где цветы в саду и на столе в вазах, там обитают всегда добрые люди. Мы входим и нам любезно предлагают ночлег.

Дорога дальше нас ведёт в имение Озолу у красивого озера, и в Буденброк, через дубравы, пока наконец не достигаем Дикли. В замке устроен детский приют. Славно детям жить в таком райском уголке. Также и приходская школа в столь живописном месте. Мимо течёт речка, на круче старое кладбище. Нас поразило множество цветов и других растений в классной комнате школы. Дети зимой могут быть в сплошном саду. В Дикли долгое время пастором пробыл Нейкенс, под руководством которого здесь проходили первые праздники песни. – Церковь в Дикли столь простая, белая, чистая. Всё, что я в деревенской церкви больше всего полюбил, – это её белая, простая сердечность.

За парком церкви мы наталкиваемся на одну лачугу, загороженную хворостом. Проходя мимо, к нам выходит пожилая женщина. Сразу можно почувствовать, что ум не совсем работает. Она ведёт нас к двум котятам, ласкает, смеётся и так странно ухмыляется. Её велели их утопить, но, если бы она это сделала, Бог то самое делал бы с нею. В юности она служила у одного учителя, безумно полюбила его, и учитель также хвалил её как большую ткачиху. Но он скоро ушёл отсюда и – умер. Она от этого начала плакать; братья её успокаивали, и врача послали, но она не перестала. «Разве любовь излечима?» – она так странно жутко вздыхает и в её голосе звучит смех слабоумной. И когда нам становится не по себе, и мы уходим из лачуги, она бросает на нас сверкающий взгляд и шепотом говорит: «Моего любимого нет ни в небесах, ни в аду – он вошёл … во мне …». И она опять так странно ухмыляется и исчезает в лачугу.

Кто может познать человека в глубинах его сердца, подойти ближе всего, понять его и почувствовать всё вместе с ним. Душу человека в наше время так мало ценят, ею пренебрегают, топчут ногами, хотя в ней неисчерпаемые богатства, хотя она одна настоящая ценность. И на самом деле, путешествуя пилигримом по Латвии, мне кажется, что я путешествую по самым скрытым уголкам человеческой души, учусь видеть все глазами дня, понимать и ее тьму.

РОПАЖИ, ХОЛМЫ КАНГАРУ

Как хорошо побывать в гостях у деревенской старушки, предаться её заботе, которая столь широка как сама земля. Сидеть в чистой комнате у бело покрытого стола, вдыхать запах цветов в вазах и ветвей берёз, которыми украшены все углы комнаты. Слышать сквозь тишину комнаты несмолкающую живую песнь сверчка – сторожа дома. Или опять брести босыми ногами по росистому саду, лежать беспечно на траве и погрузиться в безбрежность синего неба.

Вечером идём на опушку леса за ночными фиалками. Наша одежда и руки и так полны всяких цветов, мой друг всё ещё не успокаивается, тянет меня через заросли и кусты, пока не попадаем на поляну, где больше всего ночных фиалок. Я никакой красоты в них не нахожу, это говорю и своему другу, но она лишь ухмыляется, – «подожди до ночи», – и скрывается как птица в зелёной тени. Вскоре она опять возвращается и у неё в руке пучок бледно зелёных цветов. И когда вечером я ложусь спать, она ставит на столик, что рядом со мной, стеклянную вазу с ними, и я жду чудо. – Мне кажется, что эта мелкая бахрома цветков превратится в небывалые цветы. Закрываю глаза, засыпаю, но вскоре открываю глаза, – проснулся и чувствую, что в необычном дивносладком благоухании колышется вся комната. Всё вокруг меня кажется насыщено ароматами, – одежда, одеяло, рука, которой касаюсь лба. Что-то экзотично смущающее обняло все струны воздуха и окропило их тяжестью медовой. Я понимаю, что эти робкие цветы, которые днём молчат, ночью открывают все створки своей души и выливаются на всё как чудесный дух красоты. Аромат – их красота. Аромат – их душа.

уже у дверей, все луга заросли его целебными травами, цветами, ромашками, лютиками, Бог знает, как их всех зовут. Цветов такое обилие, и каждый день приходит новое чудо в сад Божий. Поле клевера пахнет яркими цветами. Пастушка напевая плетёт веночек. Настоящая работа ей будет в канун Ивана Купалы, когда для каждой коровы надо сплести по дару.

Имение Ропажу как укрытый остров в сосновых борах. Югла под сенью деревьев, с песнею течёт через гальку и камней. За парком уложена высокая плотина, над которой река льётся пенящемся водопадом. По берегу канала, по красивой узкой аллее черёмухи попадаем в парк имения, где много старых деревьев, озеро с островком в середине. Чудесно здесь в мае, когда аллея черёмухи вся как ряд белых чаш цветов, из которых пьют и пчёлы, и соловьи, и мечтатель. Около имения на правом берегу Юглы находится имение пастора и рядом на холме руины древнего замка архиепископа, из которого ещё сохранился вал.

Из имения Ропажи по полям, лугам и лесным тропинкам отправляемся на холмы Кангару. По пути много домов новых крестьян; кто-то ещё только венок ставит зданию, другой ещё обитает в как-нибудь сколоченной будке, скот согнал в загородку под деревьями. Трудна борьба нового крестьянина за хлеб насущный. Он должен отвоевать у леса каждую пядь земли, вырубить деревья, выкорчевать и вспахать подсеку, и для некоторых только теперь подошло время посева. Кроме того, он должен делать параллельно другие работы, чтобы что-то заработать для построения дома. Но особенно вкусным всё-таки ему кажется кусок хлеба, который он заимел своими силами. Это ему как священное причастие, и это никогда не понять тем, кто живут потом других.

Какой странной кажется гряда холмов Кангару среди окрестных равнин. Она около 14 вёрст длинна и местами только в несколько аршинов шириной. Поверху холма пролегает красивый большак в Лубану через Сунтажи. Этот горный овраг образовался в ледниковый период и ещё в незапамятные времена он был путевой просекой. Сказание повествует о том, что чёрт шёл с мешком песка на спине, чтобы засыпать реку Даугаву, но в мешке была дыра, из которой песок высыпался, и так родились холмы Кангару. Вершины холмов поросли лесом стройных лиственных деревьев и елей, путешествующим боязно ехать, потому что раньше в топком еловом лесу скрывались разбойники. Теперь вершины холмов немного опустошены, но всё-таки с них открывается ещё много первозданной красоты. Вокруг необозримые еловые леса. Просеки в них необъятно протяжённые. Местами глубокие овраги со смешанными лесами, огромными осинами, липами и елями. На поверхности холмов много папоротников, малины, земляники. Дальше проходя, ельники начинают сменяться сосновыми борами, деревья становятся мельче, местами топкие болотные озерца, заросшие мхом. Всё больше и больше видны тёмные трясины, пока мы выбираемся из леса в горной части, которая прорублена во время войны. Вокруг тянутся неизмеримые топи до горизонта. Местами крохотные, мизерные сосенки и лиственные деревья. Наконец горная гряда переходит в нечто подобное выдолбленному углублению, которое называют Кроватью большого мужика. На самом деле, высшая вершина похожа на изголовье кровати, на противоположном конце возвышение. Но вся гора поросшая густыми кустами орешника и ольхи, разные цветы и травы дурманят ароматами знойный воздух. Чрезвычайно жарко, в воздухе дымка, трудно идти. Но хорошо цвести вместе с природой, всеми своими жизненными нервами воспринимать теплоту солнца и как мёд принимать своими клетками сердца.

Коротко отдыхаем на береговых травах Малой Юглы и направляемся обратно в Ропажи.

ПИЛИГРИМОМ ПО ЗЕМЛЕ МАРЫ

В КРАСЛАВЕ

В детстве я её представлял как землю, покрытую холмами, где редкая сосна и наверху холма крест, и между ними бедные, убогие посёлки. И теперь мне она казалась совсем иная. Но я не знал, что столько красоты на земле, где ходила Святая Мара [Мара или точнее «Муора» в Латгалии является олицетворением Марии], – красоты, и столько трудного и бедности. Этот край надо ещё будить, ввести в свет солнца. С каждым шагом кажется, что народные массы ещё живут такой же неосознанной жизнью, как жили праотцы, что эта сторона ничего не слышала о голосах цивилизации, которые всю Европу облекают в радиоволнах. И всё-таки её дух уже проснулся – её интеллигенция.

Уже проезжая через Даугавпилс, впечатление, что находишься в русском городе. Но здесь немыслимая грязь и бедность, и у людей, и вокруг. И дальше поезд мчится через поля, рассечённые на полоски, через дряхлые селения. Бедный и грязный городок также и Краслава. Ничто не привлекало бы пришельца, если там не было бы остатков древней исторической культуры. Во времена русских князей Рославль имела большую роль. От княжеского величия ещё сейчас сохранились руины в городище. В позднейшее время построен известный замок Краславы, который до сих пор чарует своим прекрасным садом объятым высокой стеной.

Теперь в замке устроена средняя школа. Школьникам здесь красивая жизнь. Сад замка полон ботанических редкостей, с которыми нас знакомит учительница. Раньше всё было ещё более богаче. В оранжереях до сих пор выращивают виноград, инжир, абрикосы. В саду белые акации ещё только что отцветают, там самые разные сорта елей и сосен, как лиственница, кипарис, ещё сохранилось небольшое масличное дерево с необычно сладким ароматом, индийские клёны розово жёлтыми листьями, много таких деревьев, которые лишь садовник классифицировал в своей памяти. С террасы замка открывается глубоко внизу над Даугавой голубые горизонты. Под кручей горы перед замком раньше стояла церквушка Мары, куда люди замка ходили на богослужение. Говорят, что отсюда вёл подземный ход к Даугаве и из замка какой-то другой к женскому монастырю. На другой стороне замка находится каменный идол, столп песчаника, принесённого наверх польскими солдатами из Даугавы. Он на самом деле напоминает человеческую фигуру, только в верхней части все контуры стёрты. Даугава вымыла волной ещё несколько таких кусков песчаника. Поляки хотели упомянутого идола увезти с собой в музей Варшавы. Всё может быть, что на самом деле все эти камни из Даугавы когда-то были образами богов наших предков. Вспомним сказание, что и святой Владимир в Киеве, после крещения русских, велел бросить образ Грома в реку.

От замка отправляемся осмотреть красивое здание бывшего мужского монастыря. В яблоневом саду мы встречаем нового пастора, который нас любезно водит по помещениям монастыря. В массивных, узких кельях когда-то обитали францисканские монахи, которые, напротив писанию доминиканцев, распространяли живое слово евангелия народу. Окна кельи довольно большие, стены побелены, всё-таки везде тяжелый, угрюмый, угнетающий воздух. В какой-то кельи осматриваем библиотеку монастыря, где много ценных древнейших фолиантов на польском и латинском языках. Раньше культура духовенства была польской, ещё теперь названия церковные на польском языке. Немного порывшись на запыленных полках, нахожу и Institutionum poeticarum libri – книгу о законах поэзии, в нескольких экземплярах. Конечно монахи, которые жили в этом красивом, тихом месте, одни бродили в саду, по лугам, волей-неволей наполнились поэтическим настроением, и то восхищение, которое не могли петь земной женщине, выражали в честь Мары под звуки гусли.

Входим в церковь, построенную в стиле ренессанса. Она такая светлая, белая, большая, какую я редко где видел. На стенах красивые картины, от некоторых невозможно глаз отвести. Эти храмы в деревне на самом деле настоящие хранилища искусства. Главная картина на алтаре работа польского художника Матейки. Перед алтарём в горшках растут пышные, длинные папоротники. Также на других алтарях и в вазах, и просто так, много цветов, особенно много их перед иконой Марии. Святая Мария любит цветы, около неё своего рода культ цветов.

Из главной церкви входим в соседнее помещение, где устроена часовня святому Донату. Доната считают одним из первохристианских мучеников, останки которого перевезены из Рима. Раньше же было обычай, что папа римский дарил известной церкви останки какого-то святого. Реликвии Св. Доната хранятся в металлической коробке, которая помещена в стеклянный более большой гроб. Св. Донату приписывают силу чудотворца, народ верит, что он способен исцелить обращающегося от всех недугов. И что он это может, доказывают подарки благодарности, которые развешаны у стены в часовне Доната, – в серебре и золоте кованные изображения частей человеческого тела, которые у него исцелены, – руки, ноги, сердце, и т. д. Если какой-то богомолец ищет у Доната исцеление, он должен обойти на коленях три раза вокруг гроба его. То же самое делают люди, у которых грех лёг на душу. И грешники побольше ходят на коленях вокруг всей церкви. Один кузнец мне твердо уверял, что он болел грудью, но несколько раз побывал здесь, хотя жил в Краславе, что 30 вёрст отсюда, и преклонив колени перед Св. Донатом, наконец вылечился. При том он упоминал как малозначительный факт, что пользовался и самим изобретёнными лекарствами. Такая фантастическая вера власти чудотворца Доната укрепилась не только в народе, но и в большей части интеллигенции. Трудно нам подойти к душе латгальца, который столетиями впитывал религию, проповеданную ксендзами. Эта душа часто столь одержимо религиозна, она не слушает ни других, ни себя, но исполняет религиозные требования как врождённый вековой императив. Хотя ксендзы, конечно, непоколебимые догматики во всём, что относится к религиозной жизни, но вообще они самый интеллигентный класс в округе и до сих пор, за исключением учителей, единственные носители света народу, но, конечно, и поработители этого света, если это не включается в определённые рамки догмы. Ксендзы, противоположно лютеранским священникам, больше срослись со своим народом, большую часть дня проводят среди народа, потому и знают и понимают народ лучше чем другие. Они и активные общественные деятели. Таким образом сама общественная жизнь приобретает религиозные черты. Мне случилось познакомиться с ксендзами более молодого поколения, с латгальцами, не поляками; о старшем поколении напротив, особенно последнем, я слышал и не мало отрицательного. Молодые ксендзы поразили меня широкими, весьма либеральными взглядами в общественных вопросах, всё-таки я всё ещё не могу их понять, когда они касаются религиозных догм. Всё, что в религиозной сфере и что определено ксендзами и папой римским, это святое и неизменимое, хотя и самая мелочь церковного ритуала.

В святилище Доната мы узнали, что через неделю, в воскресенье, т. е. 4-го июля, в Краславе будет праздник Доната, один из самых больших в Латгалии, когда съезжаются около 40 ксендзов и стекаются столь же тысяч богомольцев. Сюда в мирное время направлялись пилигримы не только из округов Латгалии, но даже из Петрограда и Вильнюса.

Чудесный край Латгалия! Это земля, где по народным сказаниям когда-то ходили Христос и святая Мария. Здесь не мало таких, кто верит, что Христос был не евреем, но латгальцем. В народной душе часто сливаются пространство и время, близкое и далёкое; то, что когда-то случилось в Иерусалиме, может быть произошло и на их земле. При том надо отметить, что среди латгальцев ещё очень много тёмных, наивных, совсем неразвитых людей. Так одному учителю недавно старушка спрашивала, правда ли это, что немцы хотят украсть луну. И такие вопросы слышны не однажды. Религиозный культ в народных массах очень часто воедино с самым тёмным суеверием. Интересно отметить случай, который недавно произошёл в Краславе. Тому можем учиться, какой всё ещё у одного другого способ найти утопшего. Так недавно в Даугаве утонул мальчик. Жители Краславы сбежались его искать. Искали, не нашли. Думали, что делать. Наконец кто-то более сообразительный пришёл с предложением – положить в воду буханку хлеба с зажженной свечою. Где буханка остановится, там и утопленника можно найти. Собрали деньги, принесли буханку, но она длинноватая, тонула. Сбросили деньги вторично, на этот раз принесли круглый каравай, более лёгкий, зажгли посередине свечу и пустили по течению. Каравай плыл, плыл, остановился, приплыл снова обратно. Так и все старания были тщетны. Утопшего потом нашли скоро, вёрст 18 за Краславой.

Рядом с Краславой ещё много красивых мест, как круча Адамовас – крутой берег Даугавы, в стене которого неисчислимые пещерки с гнёздами сделали ласточки. На другой стороне коричневая «шоколадная» горка с озером Зиргу, Чёртова гора, Вавилонская гора, утопающая в кронах лиственных деревьев. Местная интеллигенция считает Краславу Латгальской Швейцарией; я всё-таки должен примкнуть к убеждению владельца Букмуйжи, что настоящая Швейцария – в Букмуйже, – более 10 вёрст на север от Краславы. И рядом с нею – незабываемая гора Солнца, край мечтательных озёр.

НА ГОРЕ СОЛНЦА

Следующая цель нашего пути была через имение Скайсту в Дагду, но нам посоветовали прежде всего отправиться на гору Солнца. Недавно там был председатель Саейма и говорил, что на горе Солнца красивее, чем на Ривьере. Нас это очень заинтересовало, только рассказчик не знал сказать, где находится такая гора Солнца, – не знал даже направление. Начали расспрашивать других людей: но если кто и слышал об этой самой красивой горе в Латгалии, а может быть и в Латвии, всё-таки никто не знал, где она. Наконец мы у одного ксендза узнали, что должны пройти все четырнадцать вёрст через имение Кумбулю к заливам озёр Дридзас и Зивера. После полдня исканий гора Солнца стала в нашем сознании каким-то мистическим, сказочным местом, и мы были рады, что могли опять отправиться в путь и подышать деревенским воздухом, ширью и красотою.

Остановились около имения Кумбулю; перед воротами белый образ Мары, благородно светлый, с солнечной улыбкой. Напротив церквушка. Проходя мимо, видим ксендза в своём саду, занимается пчелиными ульями. Рассказываем, что наш путь ведёт к горе Солнца, и о наших затруднениях в поисках её. Не ведая, мы затронули также интересы пастора. Он ведёт нас в своеобразную, хорошо обставленную комнату, где нас на время привлекают иконы Мары на стенах, и рассказывает, что когда-то он жил в Италии, в Швейцарии, на Украине и в других местах, много что повидал, но гора Солнца и окружные озёра ему нравятся больше всего. Он недавно хотел приобрести киноаппарат и моторную лодку, чтобы путешествуя по озёрам, снимать самые чудесные виды, и фильмы послать не только в Ригу, но и заграницу, даже в Рим, как ни странно это не звучало; всё-таки не хватало денег. Речь ксендза зажгла наше любопытство ещё больше. Посмотрев местную прекрасную деревянную церквушку, которую сейчас ремонтируют, и восхитившись красивой бело покрашенной резьбой по дереву, – Notre Dame de Victoire, мы отправились дальше. Наши души болели в тоске как у пилигрима, путь которого во мгле беспредельных далей, и который свято, тихо верит, что в любое мгновение могут появиться из-за голубых дымчатых горизонтов светло сверкающие башни Иерусалима.

Идём через дубраву, собираем по обочинам пути землянику, рвём цветы. Душная жара в воздухе, хочется залезть под орешник, лицом в мягкий мох и улететь в мечтах. Опять поляна, по левой стороне появляются селения. Наконец впереди видим горную гряду, пересечённую, как обычно, длинными полосками полей. Эти пашни так портят окрестную красоту. Они такие пёстрые, разные, непривычные. На одной посеян хлеб, на другой картофель. Поднимаемся по узкой просеке в гору, на правой стороне от нас остаются два озерца, поднимаемся по новой круче через купы кустов и деревьев, пока не входим в волнистое поле ржи. Перед нами на самом высоком месте поднимаются мачты бывшего маяка. Куда не посмотришь, всюду волнуется ржаная нива, как зелёно-серое море, нежными дуновениями бросая шёлковые волны. Кручи горы поросшие ольшаником, на краю которого столько синих колокольчиков. Наконец взбираемся по узкой просеке через ржаную ниву на самую вершину. Гора Солнца, самая чудесная из гор! Эта гора ещё не знала взгляда пилигрима над собою. Редкий чужестранец, проезжая мимо, на мгновение останавливался, задумчиво вглядываясь на просторы волнистых нив и гладь озёр. И глазами, полными свежести озёр, он опять отправлялся дальше, не смея подняться через ржаную ниву на самую вершину. Гора Солнца! Я смотрел с Гайзиня, с горы Несаулес, Синей, Маконю и с многих других гор, с которых обозримы необъятные горизонты и горные гряды, и всё-таки всё это кажется не то, что открывается с высот простой горы Солнца. Внизу на самом деле как на греческом архипелаге. Озёра, острова, озёра без конца. Неизвестно, там одно озеро, или целая сеть озёр, но везде мерцает вода, извиваясь меняется с рощами, холмами. На юго-востоке озеро Дридзас, окружённое красивыми рощами лиственных деревьев, и другие озёра, поменьше. На северо-западе – широкий, стоглазый Зиверс. Острова и полуострова озера меняются один с другим, трудно понять, где начинается один, где кончается другой. Настоящая земля тысяча островов. И посреди ржаные нивы и яровые поля, и рощи, и кустарники. И в синей дымке далей леса, леса. И у самого горизонта, в дали за несколько десятков вёрст, сверкает белая церковь Дагды. Этот край однажды станет настоящим местом паломничества молодёжи. Где одинокий пахарь бороздит, там когда-нибудь будут звучать как в древности песни и ликования.

Задерживаемся на мгновение и тогда медленно расстаёмся с горою Солнца, оставляя там с собою взятые цветы. Когда спускаемся с горы, сеть озёр исчезает, ещё впереди, скрывшись в деревьях, дремлют озёра поменьше. Идём вперёд, по левой стороне издали блеснул Зиверс, который на вёрст восемь станет нам неразлучным другом. Дорога идёт извиваясь мимо Зиверса и Дридзу, нет ни мостов, ни лодок, потому мы должны обойти кругом. Красиво здесь. Этот край как сказка. Цветёт каждая самая малая травинка. На каждом стебельке цветок. И сколько цветов на всех лугах! Белые маргаритки, красный клевер, васильки. Цветут наезженные телегой борозды, цветут канавы, земля и небо цветут.

Всё-таки, какая нищета везде! Есть область, где земля богаче, где лучше жить. Но большей частью у людей жизнь очень трудна. Латгальские селения местами довольно красивые издали, утопающие в деревьях, многие напротив бедные без деревьев. Домики обветшалые и небольшие как сарайчики для сена на лугах. Красота природы и бедность людей рука об руку нас сопровождали всю дорогу по Латгалии. И как жить семье, имеющей всего от трёх до пяти десятин земли? У кого больше десяти, того уже считают богачом. Богат тот, кто сыт. Но голодающих много. Нам по пути случилось, что по всему селу ни одной курицы не увидели. И из того, что есть, путешественнику не всегда можно продавать, хотя латгальцы добрые. Хорошо, если самим хватает, потому что детей здесь благодать Божья. На самом деле удивительно, как можно всегда покормить эти ротики при такой бедности.

И эту землю трудно обрабатывать. Большинство посёлков ещё разделены на полоски – в системе трёх полей, по русскому обычаю. И как такие полоски, которые у одного хозяина рассеяны среди других, и по которым еле возможно проехать бороной, можно обрабатывать? Все должны начать полевые работы одновременно, иначе соседи будут проезжать по уже засеянным полям. Луга очень плохие, коровы дают лишь пару литров молока в день. В последнее время земли посёлков начали делить на отдельные хуторные земли, только землемерные работы продвигаются медленно. Латгальцы довольно прилежные, трудолюбивые, но им не хватает примера. У тех, которые во время войны побывали в иных краях, у них и избы, и поля лучше. Случилось, что мы застали латгальских женщин и у ткацкого станка, ткали и холст, и сукно. И другие рукоделия делают, всё-таки мало. Есть и мужчины – бондари, корзинщики, и гончары. Там, где земли мало, мужчины уходят в бурлаки. Часто по всему селению остались только старички. Землю обрабатывают больше женщины. Латгальцы отправляются кто на торфяные работы в Видземе, кто в Курземе на полевые работы. Но окупается ли это, вопрос, потому что многие там заработанные деньги спивают по возвращению домой. Одно, что больше всего не хватает у латгальцев – это чистота. По-настоящему чистые комнаты редко где встретишь. И в белорусских, и в латгальских селениях, везде грязь. Комнаты никогда не проветриваются, там же в одной комнате и стряпают, и спят, и кушают. Не однажды я видел, как дети в комнате играются с поросятей, или поросёнка, который бродит по комнате, ткачиха спокойно отпихивает ногой. Печи в комнатах большей частью без плиты; в выемке печи, как в очаге камина, пекут и варят, и нередко гонимый ветром дым распространяется по всей комнате. Стены покрыты или старыми газетами или пустые. В щелях передних комнат завывает ветер. Зимою, конечно, в комнатах часто приходится сидеть в шубках, как же натопить, – лесов мало. Единственная мебель – стол, кровати, пара скамеек и большой железом окованный сундук. На стене на простой бумаге пыльные иконы Мары, увитые сухими веночками.

Удивительная религиозность во всей этой бедноте. Человек часто не знает, кому он верит, кому молится, но он верит, словно иначе не могло бы быть, не мог бы не верить. Хотя часто кажется, что эта вера стала однообразной, механической, и всё-таки слишком часто она даёт всю меру человеческих чувствований, всю душу человека. Есть некоторые латгальки, которые почти каждое утро отправляются в церковь за несколько вёрст от дома слушать мессы, сидят там час, и возвращаются обратно, – хотя дома работы полные руки. В Букмуйже мы встретили седую старенькую бабушку, в возрасте 103 года, которая только что прошла 3 версты, чтобы помолиться в церкви за свою больную, тоже уже седую дочь. Почти в каждом селении, где нет костёла – церкви, есть крест с изображением Спасителя. Часто он огорожен заборчиком, где посажены цветы, часто он под навесом и даже под стеклом. Вокруг креста обвиты сухие веночки, цветы. И на кладбищах около крестов образ Спасителя или картинка Марии. Марии посвящён месяц май. Май – месяц святой Мары. В мае каждый вечер жители собираются около Богоматери или образа Иисуса Христа пригвождённого на кресте, в поблизости своего селения, поют песни, читают молитвы, несут цветы. Или же в комнате перед иконою Мары собирается вся семья на богослужение. В сумерках зажигают в фонариках свечи, которые бросают нежный свет на торжественные лица. Прохожий не может почувствовать всё то богатство духовности, которое просыпается в простом человеке в таких мгновениях.

Спим ночью в селе Казинчу, в конце озера Зиверс. Солнце сейчас утопает в пурпурных водах, когда входим в посёлок. Так и хочется остановиться, не двигаться и застыть в вечерней чудесной красоте. Необъятная глубокая синева неба, по которому летают лёгкие вечерние облака. И вода бросает красные стрелы в воздух, синева и красное сливаются в море огня. И на горизонте, как тёмно зелёный алтарь, поднимается берёзовая роща.

В ДАГДЕ

По пути сказочно на наших губах звучало имя Дагды. В мыслях о Дагде, у нас почему-то всегда на ум приходили прекрасные стихи Райниса «Addio bella» – «из тетради этюдов Дагды». Не знаю, заимствовал ли Райнис это имя от названия селения, но нам хотелось верить, что и место, к которому мы приближались, должно быть красивым как душа Дагды.

Уже издали на нас зовуще смотрит белый костёл Дагды. Взгляд, привыкший к серым избам, смотрит на него как на чудо. Окрестность холмистая, поблизости мелькает озеро Дагды. Войдя в селение, вся иллюзия всё-таки вдруг исчезает. Везде грязь, какую только можно представить в Латгалии, при том в посёлках евреев. Идём сперва в костёл, который построен на обрыве озера. Холмик искусственно собран, чтобы Божий дом выглядел бы выше, более почтительно, торжественно. Когда приходим к церкви, дверь открыта, двор полон детьми, которые пришли на конфирмацию. Девочки в белых мелькающих платочках, мальчики – в серых кафтанах. Личики свежие как бруснички. На траве сели как старички, торжественно ждут урок. В саду священника встречаем молодого ксендза, который нас любезно проводит по церкви. Она в светлом стиле рококо, также картины. Образ Марии обвит гирляндами дуба. Картина на алтаре напоминает одну из мадонн Мурильо. В латгальских церквях я часто видел копии картин Мурильо. Может быть это свойство души Латгалии, что она любит Мурильо, в одухотворённом тонком лице, в робких глазах мадонн которого сверкает нечто «не от мира сего». Это мечтательное видение, которое помелькает на белом облаке на земле, и потом опять растворяется в синем эфире неба. Она как Беатриче Данты, какую изображают английские прерафаэлиты, сотканная из мечты, цветов и солнца. Я знаю, что Латгалии столь не понравились бы ни Рафаэль, ни страстный, слишком приземленный Микеланджело. В Латгалии их образы казались бы слишком человеческими, хотя и красота вокруг их голов свила ореол мадонны. В Латгалии нет незаполнимых расщелин между жизнью и мечтами, между божественным и человеческим.

Ксендз нам рассказывает о святом Донате и вспоминает, что и у латгальцев имеется свой святой. В Лудзе лет 80 назад жил латгалец Карниекис, правдивый, святой человек, который творил также чудеса. После смерти его останки не тлели.

В Краславе нам рассказали о Смерти Дагды. Когда ругали большевиков за вандализм, за то, что они сотворили в Латгалии, упомянули и некий пример, когда они сделали доброе дело. Перед церквушкой кладбища Дагды раньше находился какой-то образ – смерть. Жители, когда кто-то умирал, думали, что виновата Смерть Дагды, и носили пищу и другое на кладбище, чтобы успокаивать смерть; это было и ещё в самое последнее время. Потому ещё сейчас дети один другого пугают: – возьмёт тебя Смерть Дагды. Но большевики пришли и разрушили скульптуру. Жители стали теперь почти рады, что никогда уже не умрут.

Когда расстаёмся, мы ещё наблюдаем, как ксендз среди учеников преподаёт учение конфирмации. У католиков конфирмация происходит ещё у совсем молодых, с 7-и до 12-ти лет. Они должны и исповедать грехи. Может быть всё-таки у народа эта исповедь грехов имеет известное значение в воспитании. Пока интеллигентный человек умеет более сознательно и морально наблюдать за собой, контролировать себя, более тёмное сознание должно часто искать присмотр у других. Рассказывая свои недостатки другому, человек глубже анализирует их, нежели сохраняя в себе, и более серьёзнее будет пытаться и исправляться. Он знает, что ксендзу можно полностью доверять. Когда человек исповедует грехи, ксендз не должен о них рассказывать другим, – даже если человек совершил преступление, даже убийство. Если преступник кается, – значит совесть его мучает, значит он не может уже быть злой для общества. Потому ксендз его не передаёт суду, если только его не поймают самого.