Рихард Рудзитис. Записи пилигрима (стр. 5 )

И всё-таки я ушёл от датского народа одарённым. Красота тихих часов шла рядом со мною. Та красота, которая не обитает на уличной возне, не сияет на поверхности души, но которую датский народ скрыл в глубинах своего сердца. И из этих глубин он дал то, что сияет из Глиптотеки и Художественного музея, о чём мечтала лира Клаусена и Понтопидана, чем дышат датские здания, нивы, светлые рощи.

КРАЙ ЦВЕТУЩИХ КОЛОСЬЕВ

Едем через Данию в гавань. Улыбается зеленью эта земля. Богатая плодородными равнинами, нивами, садами, – похожа на наш родимый край. Каждый уголок обработан с величайшей тщательностью. Леса преобразованы в парки. И эти роскошные липовые, дубовые, вязовые рощи. Когда солнце играет в листьях дуба, весь лес сияет как золото.

Цветут уже колосья ржи. И в поезде так и кажется, что чувствую в груди их ранний аромат. Все дали залиты солнечной жарой. Скоро будет дымиться и клеверное поле, и пчёлы будут жужжать в алых цветах. Какая тоска быть уже обратно на родине, погрузиться в праздник природы, стать крохотным цветком клевера в могучем поле цветов. Ибо нет ничего более чудесного в деревне чем запах клевера и назревающей ржи.

Богата эта земля. Дома в цветущих яблонях. Здания ослепительно белые с черепичной или соломенной крышей. На окнах светлые занавесы, горшки цветов. Как приятно вдали светит белизна зданий на фоне зелёной земли и голубого неба. Вдоль железной дороги ограды цветущей сирени или елей. На зелёных лугах пестреют стада коров.

Едем поездом через полосу моря на корабле-пароме. Море как живое серебро. Последние краски захода солнца в воде. Наконец мы в Эсбьерге. Поднимаемся на «Бернсдорф», большой белый теплоход, который вскоре величественно уплывает на спящих волнах.

СЕВЕРНОЕ МОРЕ

Вечер был тихий и прояснённый. Высоко на небе дремали разбросанные облака. Мы радуемся, что гневное море, которое умолкает лишь несколько дней в году, столь спокойное.

Но когда настало утро, начал дуть ветер. Мы уже находились в середине моря. Ветер становился всё сильнее, волны выросли, всплескивались, бросали белую пену через край корабля. И тогда начало качать, качать. Было бурно и в то же время красиво. Поверхность моря погружалась и поднималась на горы волн. Буря бушевала, выла в безумном ликовании. Корабль как щепка бросался в объятьях бездны. Прижавшись к мачте, всплесками золотой пены объят, я смотрел в глаза буйствующего моря. Бушуй, могущественная стихия, я размышлял. И я есмь сила, и во мне мощь, которая тебя не боится. Твои глубины слишком мелки, чтобы в них навеки пропасть, твои волны не могут разбить дух, у которого нет ни конца, ни начала. Ликуй могучая стихия! Ничтожен человек, бренная пылинка он, и всё же более великий чем ты, которая его уничтожаешь, более вечный чем звёзды, более беспредельный чем время и пространство, более бесконечный чем вселенная. Ибо когда мир погибнет, и тогда над тёмными водами хаоса будет летать Дух Человека, своими лучами освещая бездны. И из этих бездн поднимутся опять новые искры света, звёзды и планеты вылетят как чародейки во тьме, спиральными путями умчатся родившиеся космосы. Но дух наполнит время и пространство, будет делиться на атомы, гореть, страдать, бороться, чтобы тогда, когда материя разлетится, опять возвратиться в Себя. Бушуй, танцуй неукротимая стихия, захватывай меня своею бренностью и своим могуществом, я – семя, которое плывёт в тебе к новой стране, к новой жизни.

Моя душа опьянела в роковой музыке, голова кружилась, нервы взбудоражено пели вместе с песней пены. Пассажиры все убежали в каюты. – Я спустился вниз, там было спокойнее. Лёг, слушал песню за стеной, слушал больше душою, нервами, чем сознанием.

Это была симфония бури, которую некая неукротимая сила играла в глубинах моря. Могущественное дикое безумие трясло море, и оно танцевало во всех своих стихиях. Стены качались как резиновые. Корабль трещал, временами казалось, что железные винты не выдержат и корабль немо разрушится в руках безумия.

Мы смогли почувствовать то, что чувствовали Байрон и Гейне, когда воспевали в стихах Северное море во всём его величии.

Поздно вечером море успокоится. Но здесь уже нам навстречу выплывают чародейские огни маяка. Тысячью глазами нас приветливо встречает Гарвича.

Наконец на суше. На лицах многих мелькают улыбки. Садимся в поезд и в темноте ночи мчимся в Лондон. Как странно, полное тоски звучало это слово в моих ушах. Что только не представишь в мечтах? –

ГОРОД В ЧАДУ

Лондон погружён в вечном чаду. Неисчислимые автомашины наполняют воздух удушающими парами бензина. В жаркое время трудно дышать, трудно жить в этом отравленном пространстве. Также фабричный дым рассеивается в окружающем воздухе. Но на окраинах Лондона целая сеть фабрик. На небе вечно сгущаются тучи. Часто идёт дождь, почти каждый второй день. Все здания как бы закоптелые, грязно серые. И одежда людей чёрная, невзрачная, также и на лицах кажется легла печать синей мглистой дымки.

«Это пахнет Европой», – говорит мой товарищ – поэт. – «Мне нравится этот угар». Я знаю, почему он так говорит. Его душа, полюбив светлый образ Европы, полюбила и безобразное. Но мне невыносим этот угар. Он не только физически, но и духовно изгрызает человека. Это часть из всей атмосферы европейской культуры, которая как в постоянном опьянении топит дух человека, не позволяет ему опомниться, приобрести хоть на миг настоящую свободу. Европеец уже не может стоять вне доброго и злого, ему трудно оценивать и переоценивать ценности. Он живёт импульсами окружающей жизни, следуя ей, не заботясь о том являются ли радости ее хороши или плохие. Это такое perpetuum mobile, где если одно колесо вертится, то и другие без оглядки с ним. Когда человек несёт чужие ритмы в себе, он забывает, что он сам должен стать отдельным миром, в себе свободным, и таким образом опускается на уровень нивелирования как другие, становится – массой.

Англичанин завоевал полмира, но нелегка судьба – быть победителем. Человек сам чувствует своё величие, вечно боится за него, несёт его как проклятие, которое может в любой момент рухнуть на него самого и задавить. Англичанин не может стать мизерной рассадой природы, созвучной частью мира, который признаёт другие части равноценными. Он лишь англичанин, который осознаёт только свою миссию, но не других народов. Он горд собою, своим высокородным всемогуществом, и его голова никогда не касалась пыли земной.

В Лондоне имеются и огромные парки, всё же эти парки не по-настоящему живые. В них не улыбается естественное, неискусственное, свежесть. Деревья подобно зданиям серые, нередко с небольшой кровлей листьев. Непреодолеваемый смог и здесь всасывается в кровь, угрюмость капает с ветвей деревьев. Какие жалкие они на улицах, в мгле испарений бензина, в автомобильной толчее, среди стен.

Где же горожанину искать отдых для тела и духа? И лесов нет в окрестности. Редкие рощи, сады являются частной собственностью. Но где возобновить силы человеку, как выбраться из загрязнения, если даже природа ему недоступна?

Богачи весною едут на свои дачи. Они отправляются и в Остенд, Довиль, или дальше за Альпами. Но где рабочему летом свою голову прислонить?

Единственное богатство красок в Лондоне доставляет огромное количество красных автобусов, двухэтажных сооружений, которые как целые леса пересекают все улицы, все дороги. Сутолока сообщения здесь неописуема. Более живые улицы трудно переходить. За день попадают под колеса в среднем почти сто человек. Но по сравнению с Нью-Йорком вроде это ещё мало.

Вечный город! Мчишься часами автобусом, всё ещё не добираешься до конца. Всегда снова выныривают ещё новые улицы, перекрёстки. Думаешь, сейчас, сейчас кончится, но всё начинается опять снова. И здесь как там, толчея людей перед витринами, гудят авто сирены, льётся угар.

Англичане спасают своё здоровье гигиеной и спортом. В Париже нет той чистоты, что в Лондоне. Даже французские газеты призывают учиться гигиене у англичан. Напротив, у англичан спорт перешёл в манию. Ни о чём другом так много не говорят и не пишут, как о спорте. На страницах газет среди ежедневных сенсаций больше всего места отведено культу тела. Всё-таки самой болезненной манией стал – бокс. Бокс так хорошо согласуется со всеми устремлениями англичанина завоевателя. Но трудно понять, почему же рабочие гордятся этим. Если пересыщенным в жизни так хорошо подходит бокс и коррида, рядом с дорогими шелками, косметикой и распущенностью, то по крайней мере рабочий человек должен беречь в себе ту крупицу души, которая ещё осталась в твари культуры.

Громадность большого города, механическая цивилизация велят англичанину концентрироваться в себе, в своей работе, до последнего использовать время. Англичанин вечно занят. Для него всё более священное – business – обязанность труда. И этот бизнес как клетка, куда он заточил свою жизнь. Он сгорает для цели, которая не одухотворяет, не делает душу красивее, но вводит его в заколдованный круг через материальное существование, что его ещё больше делает квинтэссенцией пыли.

Большой город неспособен сотворить гения красоты. Всё великое рождается из тишины, из чистоты природы. Когда гений попадает в город, в его крови цветут нивы и синее небо, и полевые ароматы. И тот, мечты которого родились в гранитных зданиях, идёт и вечно возобновляется в потенциале природы, до тех пор, пока его душа выкристаллизуется к новому свету творчества. Кем был бы Шелли, если его детство не было наполнено песней жаворонков? Или Байрон, если его тело и дух не закаляли бы морские волны? Или Шекспир без гармонии июльских лесов и нив?

Создатель сперва должен заострить свой слух у Камертона, от которого растения и деревья черпают ритм своих соков, от которого жизнь получает свой выдох и вздох, у которого вселенная благонастраивает ритм и красоту своей симфонической души.

Но человек, который ищет освобождение лишь в механизме большого города, с каждым днём больше врастает в сталь и в камни, и чем тяжелее становятся небеса высоких стен над ним, тем более мизерным он становится.

ВЫСТАВКА ВЕМБЛЕИ

Вемблейская выставка – выставка могущества и ничтожества английской империи. Англичане всё ещё горды тому, что они правят миром, что у неисчислимых народов, в неисчислимых странах поднят герб их власти: они горды тому, что они распространили на всех континентах культуру, превратили дикарей в «цивилизованных», в пустынях засеяли пшеницу и хлопок, дали звучать в жилах земли песне стального бурава. На Вемблейской выставке собраны трофеи «победного шествия» англичан, часто в самом фантастическом, суггестивном образе, лишь бы дать возможность посетителям выставки взглянуть на достижения империи.

И всё-таки это выставка промышленности, сельского хозяйства и, частично, искусства. Но мы ничего не видим в духовных приобретениях, в чисто интеллектуальном значении, что англичане достигли бы в своих колониях. Это потому, что дух местных жителей им был и остался чужим, но сами они духовно ничего нового и особенного не смогли создать на земле, которую они порабощали. На Вемблейской выставке надо было открыть и другое лицо державы Британии – империалистическое. Надо было показать путь, на котором англичане достигли эту «высокую культуру» – угнетая сотни народов и племён, искореняя индейцев и австралийцев, сковывая под гнётом индийцев и бур, сами злоупотребляя и своими рабочими. Когда-то индейцы были сильным народом, теперь их хранят разве что только музеи. Цивилизованные принесли цветным расам алкоголь, проституцию и другие ужаснейшие пороки, которые их больше подтачивали чем голод и войны, и карательные экспедиции со стороны правителей. Может быть дали и что-то хорошее, но разве высшее благо не являет сама живая и чистая душа? Разве возмещает ее все автомашины, радио и даже «образование», что дает цивилизация.

И странно это. Англичан считают самыми большими филантропами. У них и много обществ защиты животных. Нигде так не защищают животных как в Англии. Если обижают человека на улице, может быть часто не заметят, но если тронешь собаку, сразу попадёшь за решётку. Среди англичан имеются и множество религиозных сект, идейных движений. Из страны британцев произошли самые чудесные поэты и гуманисты. И всё-таки они спокойно смотрят, как их братья ходят по жертвам других народов, и не было никого, кто бы восстал против этой бесчеловечности.

Так Вемблейскую выставку можно считать в полной мере выставкой материальных достижений порабощённых народов.

Насколько чужой, например, англичанам индийский дух, показывает то, что в павильоне Индии, который снаружи напоминает какой-то сказочный белый мраморный храм, собраны лишь продукты промышленности. Но с ними не исчерпана даже ничтожнейшая часть Индии. Сама Индия, и сама душа, для англичан только какой-то цветок тамаринда, который джентльмен – сахиб срывает, чтобы потом его бросить в пыль. Ту культуру, которая под сенью седых Гималаев, где обитают вечность и боги, ему никогда не понять. Она страдает и тихо улыбается, когда видит европейца отдающего себя всего для самых ничтожных вещей мира, материи, выжигая себя в тщетных страстях и истоме.

Бедный Цейлон! В чем-то ты являешься сказкой на земле. Твою природу не превосходит даже первозданная красота садов Гесперидов. Но ещё более та красота, которую в тебе оставил Мастер Гаутама. Со странными чувствами приближаюсь к павильону Цейлона. Конечно, что же больше я там мог увидеть? – Мебель, обувь, драгоценные камни, украшения, табак. Таким же и есть для англичанина Цейлон.

И всё же, много и удивительного на этой выставке. Каждую часть империи здесь представляет свой павильон. Самые роскошные строения у Австралии, Малайи, Индии и Канады. Что только не создала здесь современная техника! Есть и первозданная природа с живыми поющими птицами и водопадами, в белой пене Ниагара во всей своей красе, и порты и города в пластическом изображении, и миниатюрные сады во время уборки плодов, плантации хлопка и пшеницы, прядильни и ткацкие мастерские в работе, – всё не описать. В наглядном рельефе длиною в несколько десятков метров проходит мимо нас природа и культура Канады со всем благоустройством, фермами и машинами. Созданы целые скульптуры из масла. Одна такая изображает картину из жизни индейцев в натуральную величину: красива композиция разных шалашей, взрослых и детей, и скота, которая предназначена как подарок для пиршества принца Уэльса. Там же можно познакомиться и с современной промышленностью во всех мелочах. Фабрики, золотые прииски и рудники, предприятия виноделия даже с настоящими фонтанами вина. Туземцы колоний сидят в своих национальных нарядах за прилавком, продают экзотические шёлковые ткани, жемчуг и украшения, духи, сувениры из слоновой кости. За тяжёлыми серебристыми шторами мелькает золотисто оранжевая улыбка индианки, японка в зелёном роскошном кимоно приглашает к себе как воплощение богини любезности, чёрная с блестящей кожей малайка спряталась в своём будуаре из пальм, только моментами из сумерек сверкают её хрустально белые зубы. С балконов, скрытых в цветах и в зелени, звучит тропическая, восточная музыка, льётся дивный аромат сандалового дерева или мирры, или алоэ.

Много и развлекательных мест, ресторанов, клубов и кафе. Некоторые принимают у себя тысячи. Негр, папуас или индеец в национальной одежде с перьями, звеня колокольчиками, играет или с песней приглашает публику во внутрь, откуда звучит одурманивающий джазбенд. Некоторые кабаки превращены в хижины с соломенными крышами как в джунглях и глиною покрытым двориком с первозданной оградой. В садах много бассейнов с южными растениями, чучела крокодилов, экваториальных лесных животных и птиц около воды.

Для детей в одном месте сделан особый остров – «детский рай». Малышам здесь много чему радоваться – лодки, железная дорога, самолёты, скалы и пещеры, животные, которые катают. Как светлая картина прошли мимо меня с золотистыми локонами головки, беспечный смех, светлая одежда.

Гордостью всей выставки англичане всё же считают «королевский павильон». Нечто похожий на исторический музей, где показан ход завоеваний английской империи во всех мелочах. Так в одной комнате – история орденов, во второй – оружия, в третьей – история флота. На самые видные места выставлены памятники прославленным завоевателям. И в самом центре павильона – огромный бассейн, в котором видно всё могущественное английское королевство, на всех континентах, во всех океанах, как на ладони. Когда подходим, в данный момент идут бои флота, корабли движутся, звучит такой как грохот пушек (конечно, в миниатюре), играет военная музыка.

Rule, Britannia! Я слышу от каждой стены, от каждого образа, от каждого предмета этот королевский голос. Властвуй, Британия! Но этот голос дёргается, дрожит, ибо он в тайне чувствует, что всё это лишь маска, только громкие слова, блестящие, всё же неживые трофеи. Вечно властвовать, существовать веками может только дух, который в себе столь свободен, что он способен в любое мгновение унижаться, стать слугою для других. Но разве это в силах самому гордому народу мира?

Дрожи, Британия! Придёт время, и твои члены оставят тебя, в одиночестве и бессилии, пантера джунглей – Индия сбросит с тела путы цивилизации, станет опять первоначально могучей, негры поднимут своё национальное знамя в хижинах и в сёлах, народы посмеют опять сами мыслить и хотеть. Душа народов проснётся, сбросив ржавчину с белизны крыльев.

В Европе кричат о жёлтой и чёрной опасности с востока и с экватора. Это только значит, что время «белой опасности» кончается, что ни одна власть мира уже не сможет угнетать тот могущественный вихрь свободы, ту невыразимую тоску по миру и братству, что охватило все народы, которые как невидимое половодье взволновало все глубины человечества в ожидании апреля.

БРИТАНСКИЙ МУЗЕЙ

Англичане свои способности коллекционера показали в Британском музее. Эта сокровищница прекрасного, о которой уже Рескин сказал: «самое большое собрание мысли человека в мире». В нём можно блуждать днями, и не будет охвачена даже малая часть. Самое удивительное здесь – искусство греков. Где только не собрано всё это! Несколько комнат лишь с античными вазами. Есть даже известная ваза Портланды, мастерская работа которой немало прославлена. Душа музея всё-таки фризы и метопы Парфенона, лишь из-за них многие едут сюда. Кто же из изучавших историю искусства не узнает богинь судьбы восточного фронтона Парфенона, которые включены в форму как пространство в музыке. Здесь даже Деметра Книды, быть может единственная греческая скульптура, черты которой одухотворённо живые. Кто же был этот гениальный скульптор, кто хотел душу прекрасного как мёд из сотов перелить в глубоко человеческое? Над ним века молчат, только его глаза сияют, которые с грустью смотрят из белого мрамора.

Англичане приобрели и оригинал старинной священной книги «Гранта» религии сикху, на древнем языке панджаб, монументальную и роскошную, которая считается одной из более великих редкостей мира. Сикхи – небольшая индийская религия, представители которой старались распространить дух взаимопонимания и снисходительности между всеми религиями. Они знали, что Бог обитает и в пагоде буддистов, и в храме Шивы, и в католическом костеле, он и в человеке, и в животном. Какой жертвенный аромат, первозданный и экстатичный, веет из псалмов «Гранта». Их строки похожи на Соломоновы песни:

«Если для меня построили бы обитель из жемчужин, украшенную драгоценными камнями,

Наполненную фимиамом, ароматами сладкого алоэ и сандалом насыщенную,

Чтобы в неё входя, в ликовании унеслось сердце моё –

То всё равно не случилось бы, что всё это увидев, я Тебя забыл бы и Твоё имя не упомянул бы.

Моя душа горит и тоскует без Бога.

Мой Учитель мне утверждал, что нет другого пристанища, как только в Тебе, о Боже!

Если земля была бы покрыта алмазами и рубинами, и место отдыха для меня в шёлке, золоте украшенное,

Чудесные девушки, лица которых бы сверкали как брильянты, изливали бы сияние на меня, сеяли бы радость,

То всё же это не случится, чтобы их увидев, я Тебя забыл бы и не упоминал бы имя Твоё.»

Вспоминая эти стихи, грустно мне стало, что самые священные мечты человека должны храниться в каменной клетке, рядом с саркофагами и с скульптурами сфинксов.

Восточное искусство насыщено ослепительными, свежими красками. Что-то мистически странное, суггестивное в нём. Там йоги, застывшие в медитации, подобны выжженной земле, под нескончаемым солнцем. Там Магомет едет верхом на небо, с приветствиями серафимов, озарён созвездиями. Там опять японка в цветущем саду, мир которой в еле различимых полутонах, в трепете предчувствий. У японца природа слишком тонка и изменчива, чтобы из неё создавать нечто большее чем настроение или вздох. Потому японское искусство всё как игра, порхание птиц, распускающиеся цветы.

У каждой расы, у каждого народа свой своеобразный уклон во вселенной; душа рубит и строит помещение по-своему, наполняет своими ритмами. Почему так отличаются, например, строения разных эпох, разных рас? Храмы всех народов создала набожность, но как же она в каждом из них выразилась! Стройные арки колонн эллинов создавал культ красоты жизни. К небу обращённые, сумрачные готические церкви – тоска по потустороннему миру. В тёмно тяжёлых пагодах индийцев – земля, тяжесть веков. Душа во всём одна, всё-таки язык у каждого существа или вещи свой. У цветка он будет записан по-иному как у дерева, как у камня, у далёкой звезды. Наука читает по слогам как ребёнок этот язык, в веществе и в жизни, в земных глубинах и в сферах планет. Букву за буквой она открывает в этой чудесной азбуке, но чем больше ей открывается содержание, тем ещё так мало она способна сути почувствовать.

Со странным чувством я смотрел в Британском музее памятники Гватемалы, культуры Майя, привезённые из средней полосы Америки. От этих угловатых, массивных образов и барельефов дышит нечто древне-историческое чужое, даже страшноватое. Какие люди или полубоги обитали в этом мире, который сейчас покрывают джунгли. Гватемала может быть когда-то многие тысячелетия назад была соединена с островами Тихого и Атлантического океана в один огромный континент, в одну могущественную культуру, которая погибла в одной из самых больших катастроф нашего земного шара, затонув в морской глуби. И может быть когда-нибудь из бездны океана, из земных слоёв откроется чудо страна, новая Атлантида, Лемурия, и мы будем спрашивать себя, – продвинулись мы хоть на пядь вперед за тысячелетия, потому что у древних культур были ценности, о которых многое мы и сейчас не можем даже предчувствовать.

Разве не всё развитие является лишь чудным кругом в спирали вселенной, в дуге которого мы в каждой новой эпохе возвращаемся к первоисточникам, чтобы оттуда, из их глубин снова броситься в новый безграничный полёт? И опять брести в пыли и в тенях, вслед за Золотой Птицей, и всё же вечно чувствовать себя как в неизвестных стенах. И не замечать, что эти стены всего лишь границы, которые мы с каждой жизнью перерастаем, что Суть всё больше нас обнимает своими крыльями Солнца.

Кто знает, не обитают ли в какой-то междузвёздной стране люди боги, победившие материю, сами став солнцами со всеми их системами, и нам смертным не перестают посылать свою вечную мудрость и жажду, и божественные чувства. И каждый момент, когда эпохи приходят в упадок, когда народы погибают, неведомые руки сквозь вселенную поднимают их из сора, пробуждают их, льют в священный огонь жизни новые божественные масла.

Мы должны превозмочь ничтожность, жить для вечности, звучать везде в полногласии мелодии, изливаясь на мир всею красотою и любовью духа. И с воздуха, ото всех вещей польются на нас невидимые лучи, неведомые богатства. Если мы живём для вечности, мы не можем бросать в пространство злую мысль, плохое слово. Мы не можем быть к людям иными чем дух к духу, пьющие из одной и той же чаши, кушающие один и тот же божественный хлеб.

Но безумный человек преклоняется перед прахом, жертвует для мгновений. И прахом засоряется ясность источника, пробуждаются инстинкты, ненависть, стремления к разврату. Лишь немногие протягивают, как дети, руки к благородному лону вечности.

*

Благородные ценности накопил и другой музей в Лондоне – Национальная художественная галерея. Открыв дверь, встречаем снова неизменного Рубенса. Есть и такие редкие гости, как Тициан, Веласкес, Микеланджело и наконец Мурильо, неисчислимые образы мадонн которого можно встретить в голубом сумраке сверкания свечей алтаря почти в каждом католическом костеле. Мурильо быть может глубже всех понял устремления молящегося Богу, ту душу, которая хочет хоть на миг освободиться от всего вещественного, чтобы родиться в духе.

Мистическое озарение Мурильо присутствует в большей мере у английских прерафаэлитов, которые себе как образец всё же взяли Рафаэля. Лучшие их работ хранит галерея Тейта, что недалеко от Лондона. Удивительно это направление в английском искусстве, которое возобновило древнейший культ визионеров. Прерафаэлиты стараются вещество дематериализовать, пронизывать светом. Их женщины как феи или видения, с лицом в экстазе, с оцепеневшим взглядом. Можно сказать, что-то болезненное в них, вне мира сего. И всё же за всем спокойствием такой трепет живой души в них, что кажется, еще мгновение, и краски задрожат, вещество превратится в дух, из золотого обрамления вылетит херувим или серафим в пространство.

Даже итальянцы и фламандцы мало создали таких икон, как, например, Россети в своём «Ecce ancilla domini!», где ангел с цветком лилии извещает Марию о рождении Христа. С какой чистотою Россети подходит и к проблеме любви! В «Паоле и Франческе» влюблённые свою близость чувствуют как боль, потому что она не может освободить человека от материального, не может любящим душам вне вещества найти путь одной к другой. «Любовь сильна как смерть. Но это и есть сама смерть – умереть в себе, жить в другом.»

В картинах прерафаэлитов многое от Шелли, Китса и Вильяма Блейка, и «Vita nuova» Данте, здесь все трубадуры и миннезингеры, здесь девы-девушки, цветы в бутонах и в расцвете: все более светлые, эфирные тона гаммы души.

Братом прерафаэлитов был «апостол красоты» Рескин, жаждущий осуществить жизнь как чистую природу. В духе родственен им был и пейзажист Тернер со своими морями в золотистой дымке – уснувшими мелодиями, Вотс со своими космическими аллегориями, поэт цветов Вистлер и ещё многие другие, которые свою кисть художника «обмакивали в небесной голубизне и в ароматах цветов…»

Лишь несколько мгновений мне была возможность погостить в этом месте, где я более существенно прикоснулся к английскому народу. Я видел то истинное в нём, что не заглушает крохотная поверхность, то, что вырывается как излучения сквозь путы заблуждений и лжи. На мгновение я чувствовал себя как с новой душою, которую заливала красота, пока опять всё исчезло в уличной пыли и в шуме торговцев. Судьба человечества, что всегда покидая божий храм, сейчас же тебя обступает толпа менял и продавцов голубей. Но такова цивилизация. Строить самое священное место на базарной площади, жертвовать неприкасаемую душу вечно Прекрасному, когда там же рядом построены другие храмы золотому тельцу, там же рядом смешивается кровь убиваемых животных с фимиамом зажигающим страсти.

ЛИЦА

Когда я спешил мимо кафедрального собора Вестминстера, самого величественного базилика Лондона, я коротко зашёл восхититься известными готическими арками и скульптурами. Как раз шло богослужение. Воздух полон приподнятости звучания органа. И всё-таки нечто чуждое было среди множества людей! Эти лица. Я не понимал, как черты, которые коротко перед этим были нервными в движении, теперь такие потухшие, неподвижно стальные. Но через приоткрытую дверь выли сирены, хлынуло безумие города. Хоть раз упала бы эта холодная маска, божественный огонь взметнулся бы от черт лица, поглощая всё существо! Человек стал бы костром, где пеплом рассыпались бы последние остатки гордыни и лжи. И религия больше не была бы начертана на каменных стенах, но в живом духе и теле. Что человек ищет здесь: чтобы на мгновение приоткрыть бы дверь своей совести? Но он должен поддаться, чтобы половодье прервало все границы в нём, чтобы он – между вечным огнём и водою, был очищен от грехов и пережжён.

Звучи басами, орган! Подними меня по летящей лестнице вверх – к окну, за которым начинается беспредельность. Отнеси меня до радуги, которая переброшена от души к вечности. Чтобы чуждое на мгновение стало бы близостью, чтобы сердце разлилось в братские мелодии. Звучи басами улетающими, орган!...

И опять мелькают мимо меня улицы. Пропадаю в них. Погружаюсь в людях, как в море песков. И опять новые лица, невиданные черты. В одном весна. Глаза бросают молнии. Губы цветут. В другом ночь со звёздами и темнотою. В третьем – сплав меди. Но много, много таких, у которых ничего нет, где, кажется, день остановился в своём ходу.

Коротко мелькает душа, каждая морщинка сияет на солнце, и опять всё немое, всё потухло. Бейся головой как о врата, присматривайся, зови. Тщетно. Вечной кажется эта непреодолимая, нескончаемая тишина.

Эта стена между человеком и человеком! Даже самые глубокие, священные чувства не могут снести её до основ. Как возможно существенно, абсолютно понять другого человека? Как избежать вечную отчуждённость среди детей земли? Или это лишь сон? Или уже при рождении тени одиночества целовали наши глаза?

Любовь, она сжигает препятствия и границы. И всё же, как только ты уже на пороге, как только рука нащупала дверь, опять какая-то гора перед тобою.

Двое любящих так хотят слиться один с другим: принадлежать один другому, и в духе, и кровью, бесконечно. Меняться всеми атомами, делиться во всём с другим.

Но волна заливает глубину, приходит новая тишина, новая отчуждённость. И опять муки это превозмочь, опять неутолимая жажда. Или же человек для человека лишь лестница, по которой мы часто спускаемся, и сущность всё равно становится ещё более недоступной? –

Мы можем предчувствовать родственное существо, и только предчувствовать. Мы блуждаем на ощупь в человеке как в темноте. Какая бесконечная изменчивость! Какой танец полутеней и оттенков! И когда нам кажется, что мы наконец можем встать и строить себе мир, это оказывается лишь поверхность сущности, слой, который разлетается под строением.

Как познать человека? Самое ужасное, что не только других, но ещё меньше мы знаем сами себя. Каждый день всматриваясь в зеркало души, мы в себе видим какую-то новую черту. Неизвестный Бог обитает в нас самих, содержание всех красок мира, которое проходя по своей радуге, нередко зажигает чужие нюансы, перед которыми мы содрогаемся в изумлении: откуда это в нас, как мы это можем? –

И эти лица, которыми полны листы истории, которых хранят искусство, земля, воздух. Там помелькают поэты, образы героев, пророки и борцы. Мы восхищаемся ими, но их душа нам недоступна; она уже не обитает во времени и пространстве. И как нам, прикованным к существованию, коснуться того, что уже за пределом?

Кажется весь ход мира имел одно желание: открыть лицо человека, найти его без маски, ясного, хоть на мгновение быть в унисоне с ним. И всё-таки!

Мы желаем всё познать через науку. Как аналитики подходим к сердцу природы. Расщепляем вещество на атомы, и атом – на энергию. Невидимыми лучами сверлим камень. Пересекаем пространство радиоволнами. Так постепенно открываем чудеса, которые от нас таят небеса и земля. Но человек стоит всё ещё там, где был, – и где он уже тысячи лет до нас стоял: столь же неизвестен, неразгадан, неоткрыт, непереступаем. И это много – если мы хоть на мгновение почувствовали себя на месте другого.

И именно современная культура всё больше подбеливает, ассимилирует эти лица. Чад машин, прах улиц, тупой дневной ритм закрывает существенное в них. Душа скрывается в оболочку, где как немые тени исчезают более глубокие сияния. Черты человека природы живые. Может быть они ещё немного грубые, но напитанные солнцем и свежестью как плоды. Он дышит и растёт вместе с землёю, которую пашет, в нём вибрирует жизнь, что вокруг него. И всё существующее вливает свою душу в него, как солнце и ночь, часто без меры, щедро. Но что получает горожанин? Лишь редкий из них уходит как нищий-пилигрим в неисчерпаемое сердце природы.

*

Так много чувств отчуждённости, когда один бродишь по переполненным людьми улицам Лондона, я чувствовал себя как на другой более отдалённой планете, где существа руководимые мне неизвестными стихиями, где другая плотность пространства.

ЧЕРЕЗ ЛА-МАНШ

Передвигаясь с огромной скоростью, поезд уносит нас опять над зелёными пашнями Англии. Яркие шёлковые луга на склонах гор, белые дома в цветущих садах, деревни и опять города. Как грустно, безжизненно вновь открываются перед нами грязные фабричные трубы, просверливая небеса, тёмные здания, зачахшие деревья на улицах. Но скоро опять поля хмеля, стада овец на цветущих лугах.

Мы едем по южной части, где богаче сельскохозяйственная культура. Англия всё же страна промышленности. Её сети фабрик, угольные шахты, плавильные и литейные металла остались на севере. Они и выливают и образуют хозяйственную жизнь английского народа.

Проезжаем через меловые скалы, тоннели: и уже Довер. Ла-Манш зелёный, пенистый без горизонта впереди.

Корабль набивается битком, человек к человеку. Настоящая Вавилонская путаница. Разные народности, разные языки. Большинство богачи, которые едут в Париж или на курорты вдоволь повеселиться. Лица, на которых написаны курсы долларов и меню. Может быть и жажда к разврату в державе кабаре Монмартре.

Поездка через морской пролив Ла-Манш не длилась больше часа, но как всегда было ветрено. Уже в первое мгновение гора пенящейся волны смыла пассажиров с палубы корабля по каютам. Многие изо всех сил боролись с морской болезнью. Больше всё-таки дамы, – джентльмен спокойно смотрит в бушующую бездну и дымит своей длинной трубкой. Так и кажется, что для него всё – безразлично, он остался бы равнодушным и тогда, если море схватило бы его своими зубами волн.

Совсем другой народ французы. Когда мы выходим в Булоне, мы чувствуем себя втянутыми в живое тёплое движение. Нет уже уравновешенного спокойствия. Нас обступает толпа экспресс носильщиков и парней. Звучат крики и ругательства. Охотно с нами разговаривают. Французам время не стоит денег. Они его от сердца дарят даром.

Наконец, долго ожидая в Булоне опоздавшего поезда, мы садимся в вагоны и мчимся в ночном сумраке по неизвестным дорогам. Париж! Много о нём мечтали, много ненавидели, много любили. Каждый из него создал какой-то идол иллюзий, который он хочет ещё оберегать, пока не достиг своего образа мечты. Потому мы с таким странным, полным ожидания чувством въезжаем в Париж.

ГОРОД ИСКУССТВА

Непостижимый город! Город всех противоположностей! Нигде идеал Содомы и Мадонны не срослись так тесно, гармонично, как в этом городе городов. Самые большие бездны здесь находятся рядом друг с другом, и над всем проложен один совместный мост.

Извне Париж грациозен, извилисто лёгкий как уж. Это особенно бросается в глаза, покидая тяжёлые, неуклюжие стены Лондона. Лёгкость дышит в зданиях, в парках, на широких, аллеями деревьев усаженных улицах, на лицах людей, в сердцах людей. Парижанин вечно ищет мгновенное. Он везде ищет то, что усиливает опьянение его жизни, что делает лёгкими его шаги, более грациозными, утончёнными гирлянды его мыслей.

Так временами кажется, что и к искусству парижанин приближается прежде всего как к наслаждению, который ищет красоту как рафинированный десерт на столе жизни, но не как поклонник, для кого красота является единственной истиной и жизнью и смертью.

Для парижанина красота в первую очередь «золотое сечение», красивая симметрия, элегантность и грация. Исчерпав чисто эстетическое в красоте, только потом он начинает искать кровь души в ней, огонь бытия и небытия. Потому и эта красота больше разделяет чем объединяет людей. Потому, чтобы стать единством, перед этим душа человека должна родится в красоте, и только потом тело. Для славян и индусов красота более религиозной природы. У них даже эстетически некрасивое, нередко зазвучит как аккорд в красоте души. Для души всё красиво, когда это рождается как любовь, как нечто священное, и всё делает богаче и красивее. Такая красота Достоевского, Толстого, Скрябина, Тагора…

Париж город, где царит искусство. Нигде не встретишь столь много произведений искусства, даже на улицах, как здесь. Все площади, все парки, все бульвары усеяны скульптурами и памятниками. Например, – площадь Елисейская с садом Тильери или Люксембургский сад сами по себе работы искусства. Яркие и иногда королевские парки Версаля и Сан-Клу.

И чудесные постройки! Величественный дворец Трокадеро, Лувр, роскошные соборы Notre-Dame, Madeleine, St. Etienne du Mont, St. Chapelle, Sacre Coeur и еще многие другие, украшенные образами мадонн и святых. Красивые средневековые здания как бы вросли в современную культуру, их невысокие башни, серые каменные стены, роспись рельефов и образов лишь дополняют ту лёгкую полусерьёзную, полуулыбчивую атмосферу, которая льётся от рыжевато серых зданий Парижа, от асфальта бульваров, от пыльных деревьев. Только когда закрывается массивная чугунная дверь, в мистическом сумраке церкви, под балконами, иконами и пламенями свечей чувствуешь себя как в глубоком прошлом, где лицо Савонаролы или лицо аскета Св. Франциска приветливо и всё же пророчески грустно светилось из тьмы церковного алтаря.

Самые большие сокровища искусства французы собрали в своих музеях. Нет похожего храма искусства в мире чем Лувр. Можно ходить здесь целый день, и то невозможно пройти сотни комнат. Здесь греческие боги и римские императоры, здесь современная скульптура, здесь лабиринты картин. Хотя здесь нет удивительных метопов и фриз Парфенона Британского музея, но вместо этого Афродита Милосская, женщины, и Раб Микеланджело – эстетический идеал красоты мужчины. Здесь таинственная Джоконда Леонардо да Винчи, дивно красивая улыбка которой смотрит как загадка столетий. Здесь и другие древние мастера без конца, даже только называя их, прошло бы много времени. Здесь опять – поэт культа тела Рубенс, который в Лувре наполнил огромные комнаты. Не знаю ни одного побольше музея, где его не было бы. Хотя у Рубенса была в своём роде «фабрика», где на многих картинах главные работы выполняли ученики, и Рубенс давал лишь эскизы и настрой, и всё же и таким образом его продуктивность удивительна, гениальна. И гений тоже умеет работать, все свои годы жизни, даже и жизнь отдавая работе. Возьмём, например, Родена. Он сам уже свои готовые работы ещё без конца переделывал, улучшал, копировал. У заурядного часто не хватает любви труда. Много ли таких, как Толстой, переделывали или исправляли свою работу десятки раз?

За эти несколько дней, которые принадлежали мне в Париже, я даже не пытался исчерпать Лувр. Это было бы тщетным трудом. Остановился в одном уголке перед более близкой картиной или скульптурой, пытался запечатлеть в своей душе, уложить так на веки веков. Надеялся, что я опять когда-нибудь встречусь, что белый тёплый мрамор и улыбка живых красок снова когда-нибудь отблестит в моих глазах.

Продолжение следует...

*****@***lv