Рихард Рудзитис. Записи пилигрима (стр. 4 )

Мы слушаем и нам кажется, что мы утопаем в цветах. И всё вокруг нас, деревья и воздух облачаются в голубую юность.

Перелезаем опять через забор и мы на поляне. Ледурга примечательна своими кладбищами. Их, если не ошибаюсь, целых семь. Одно другого древнее, более забытое.

Идём дальше по лугу к кладбищу, которое самое старинное, но самое величественное.

Цветы на полях ласкают наши ноги. В нежной траве утопают шаги. Речка извиваясь протекает рядом. Мальчики в воде по грудь тянут сети.

«Что-то ловится?»

«О, полное ведро линя», один косо пробурчал.

«Что ты болтаешь», другой, что поменьше, упрекает. «Хоть налим попался бы».

И мы уже у кладбища. Часовня истлела, дряхленькая, старенькая. На дверях старинная резьба по дереву. Сквозь крышу ветер гуляет. Рядом деревья, огромные, даже двумя обхватами не охватить. Ясень, клёны, ели, берёзы. Некоторым добрая сотня лет за спиной. Другие, ветрами сломанные, лежат здесь же в траве, разлагаясь. Кустарником, сорняком заросшие могилы. Еле их можно ещё заметить. Древнейшие кресты с навесом, тоже слабо держатся. И опять, сколько цветов! Местами всё в одних цветах. Хочется остановиться, духом и кровью погрузиться в это чудо красок.

Тропинка уходит в гору. Вдруг более открытое место. Всё видно как с крыши. Вокруг деревья стеной, но здесь тихо и светло. Много солнца. Можно хоть купаться в солнце всею сущностью, стать молодым и ведающим в седом дыхании спокойствия.

– Я сюда часто прихожу, – рассказывает наша собеседница. Читаю, сижу, мечтаю. Часто так незаметно окутывает меня глубокая ночь. Но я не боюсь. Здесь природа так мила. Столь близким, близким здесь всё кажется.

По близости скамейка, где садимся. Тишина над всем. В воздух взлетает пчёлка и жужжит. Её песня ещё долго не перестаёт звучать в моём сердце.

– Здесь хорошо, – наша собеседница тихо шепчет, опустив голову. Когда я умру, также меня здесь похоронят, – на холмике.

Может быть она в этот момент что-то и предчувствовала. Потому что сейчас наш друг на самом деле почивает на этом месте. И тени солнца целуют те следы, где она ходила. И цветы и голубое небо цветут над глазами, которые когда-то тосковали, невыразимо желали солнца и жизни...

Мы встаём, небольшая грусть у нас. Но её разгоняют золотистый воздух и красота.

Дошли до рощи, величественной, белой, которая местами вырублена. Там лежит громадный валун, на котором могут поместиться несколько человек. Сюда она приходит по вечерам и поёт.

Был такой случай. Она однажды там задержалась до позднего вечера. Луна серебрила белые стволы рощи. Она была весела и пела. Вдруг возле камня встал какой-то мужчина и странным, немного грустным голосом заговорил с нею.

Она вздрогнула. Вокруг было пустынно, и людское жильё далеко. И чужак казался не в своём уме, хотя его глаза умно так блестели.

Она набралась духу и спросила, откуда он?

Он стоял у камня и начал ей говорить поэтическими словами. Богатство эпитетов было у него. И чем больше он говорил, тем более красноречив стал.

Это её заинтересовало. Можно было заметить, что у него была беспокойная и интеллигентная душа.

Он утверждал, что является бродягой по миру. Останавливается он на мгновение, чтобы прислушиваться к звукам более чистым, поклониться красоте, и опять нечто заставляет его спешить дальше.

– И тогда он просил меня, – она продолжала, – чтобы я спела. – Я преодолела робость и начала петь. И мне стало грустно. Я закрыла глаза. И когда позже оглянулась вокруг, странный человек исчез. Или его гнала новая тоска? Или его грусть была слишком непреодолима, чтобы её смог вынести, слушая песню? –

Было близко к полночи, когда нам пришла безумная мысль попробовать попасть в церковь. Иногда боковая дверь бывает открыта, – наша собеседница рассказала. И так и было. Держась рука за руку, мы пробрались в темноту церкви как в колодец. В помещении алтаря было светлее. Через окна, стёкла которых расписаны красками, падали нити лучей луны. Было странно и страшно.

Мы поднялись на балкон. Моя спутница села у органа. Помещение налилось торжественной меланхолией, стены зашатались в потоках звучаний.

Может быть пробудится село. Может быть жители Ледурги идут смотреть, что это за диво в церкви: среди ночи играет орган.

Но всё было тихо вне нас. И орган пел хвалебные песни неизвестному Богу, которым мы были переполнены.

И тогда запела наша спутница один хорал. Душа разлилась. Было тепло и хорошо.

Глубокой ночью закрыли за собой тяжёлую дверь. И ещё долго бродили по уснувшим тропам и говорили. В лунном свете вокруг нас цвела земля. У земли была свадебная ночь.

И опять утро. Наша спутница сопровождала нас отрезок пути. За тенью деревьев исчез её стан. Исчезли золотые льняные локоны, глаза, в которых цвели первые синие анемоны.

Спустя год мне было суждено опять вернуться назад по этой же дороге. Но на этот раз, чтобы бросить желтеющие листья в свежо выкопанную могилу. Тогда осень звучала в деревьев. Пуст и меланхоличен был воздух. Как вылитая чаша был мир.

Может быть когда-нибудь я ещё вернусь пилигримом в этот край. Здесь вылилась чистейшая душа. Она теперь дышит травами, деревьями, солнечными лучами. Само солнце в солнце…

Отправились с другом ближайшей дорогой в Нейбаде. Так как пароход сегодня не ходит, то мы должны проделывать однообразный путь по пескам побережья моря.

Бродим по морскому песку, гальке, но трудно идти. Высокие дикие дюны, своеобразные сосны. Уже Пабажи, ещё другие посёлки рыбаков. Песчаные равнины. Ближайшую дорогу постепенно заносит песком. У некоторых сосен еле верхушки видны.

Полный солнечный зной выносим на плечах. Как жжёт всё тело. Воздух смолистый и тяжёлый.

Наконец вечером приходим в один кабак. Все кости требуют отдыха. Почти пятьдесят вёрст пройдено.

Так наконец-то отдыхаем. Но пока мой друг спит, иду к озеру, который рядом с сараем. Ложусь в лодку, вытягиваюсь во весь рост, головою прильнув близко, близко к немой глуби. Воздух столь тёплый, душный. Вода слегка качается. Рядом со мной одурманивающе пахнет аир. Туман сверкая ложится на воду.

Какое блаженство я почувствовал после всей усталости. Не хотелось даже двигаться, после долгого похода. Только мечтать, не закрывая глаза, и глядеть, погрузиться беспредельно в душу природы.

У меня в это мгновение было так, словно я был влюблён. Но это не было человеческое существо, создание из плоти и крови. Это был неизвестный нирванический дух, который парил в природе, который раскачивал каждую метлицу, говорил с каждым звуком, качался с каждым дуновением аромата.

Ибо я так люблю тебя, природа. Моё путешествие пилигрима к тебе ещё не окончено. Ибо в тебе всё самое красивое от человеческого и от далей небесных. Ты всё объединяешь в себе, Ты, нескончаемая беспредельная красота.

ПИСЬМА ИЗ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

ПЕСНЯ СКАЛ

Море как синее серебро. Смотришь, глаза ослепляет. Беспредельность взяла на колени горизонты, лелеет, качает. Вечно так: из бездны на вершину, из небытия в бытие, из жизни в жизнь.

Бушевала буря. Корабль метался в игре волн. Многие путешественники болели, мучились в душных каютах, тосковали по земле. Но меня объяло непонятное спокойствие. Я стоял опершись о перила и улыбался морю. Чувствовал себя столь свободным. Там буйствовали стихии, там страсти перемешивались с экстазом. Я был вне всего этого. И если я должен был бы сейчас погибнуть, я взметнулся как ласточка из рук небытия в голубые высоты.

Утихли высокие волны. В волнах рассыпались золото и пурпур. Нигде человек так не чувствует свою душу, как на море.

*

Чайки стаями бросаются в взбитую кораблём пену, зеленую глубь, чтобы опять на росистых крыльях прорваться навстречу к солнцу.

Вдали выплывают синим туманом окутанные берега. Уже Швеция. Корабль медленно рассекает сверкающие воды. С тайной радостью въезжаем в сеть шхер. По весенним извилинам, между скалистых круч, местами цветущих садов и дач наш корабль скользит мечтая. Листья на деревьях только что появляются, вишня и черёмуха уже в цвету, красные домики в зелени, белые парусники, и над всем ясное небо. И везде солнце: даже на мрачных, холодных скалах.

Чужестранцу всё-таки далека эта гранитная страна, где мелкие сосенки, кустики пробиваются из расщелин, которые покрыты скромным слоем мха. Кто может приблизиться к этим громадам, перекрывающим бездны? Миллионы лет они здесь стояли невозмутимо, и столько же долго их не коснётся ни дождь, ни высокие волны, ни рука цивилизации. Пустыни превращаются в оазисы, степи в нивы, но какая власть способна зажечь живой огонь в этом вечном камне?

Но есть люди, кому эти громады близки, которые понимают их и знают, что у скал есть душа. Скала ее скрывает, – только тем, кто около неё переживают столетия, она открывается. По вечерам, когда садится солнце, когда воздух у моря такой тихий и прозрачный, у скал медленно открываются мхом покрытые ресницы, задрожат иссохшие губы, и грустный, но сладкий звук еле слышно вибрирует в воздухе. Швед останавливается в работе, тихо снимает шляпу и слушает. Он знает, что скалы поют. Скала открыла свою душу и дарит тому, кто её любит, кто её понимает.

КОРОЛЕВСКИЙ СТОКГОЛЬМ

Наконец видим у горизонта ряд тёмных зданий. Ещё мгновение, и мы входим в гущу пароходов и парусников.

Как странно кажется человеку, впервые ступая на землю, о которой он так много думал. Ты можешь вдыхать её воздух, смотреть ей в глаза и больше не мечтать. Но судьба такова, что часто, приобретая на самом деле нечто, мы теряем идеал о нём.

Королевский Стокгольм! Где только мы не ходили, везде нам навстречу всплывало «королевское величие». Королевскими были полицейские, которые в блестящих шлемах на голове нас встретили у гавани. Королевскими называются театры, оперы, парки, гостиницы, книжные магазины. Даже заметив бабочку на ветке черёмухи, мы не могли представить, что у неё не была бы королевская корона на голове и она не принадлежала бы к высокому двору монарха. Все витрины, все журналы полны портретами принцев и принцесс. Вокруг них и вертятся все газетные сенсации.

Самое удивительное, что в Швеции правительство часто социалдемократическое, и всё же во главе государства король. Трудно европейцу расстаться со своими идолами. Вместо того, чтобы их поместить в музеях, он только их подвинет чуть больше в тень.

Королевский дворец величествен, но и мрачен как тюрьма. Редко уже открывают чугунные ворота. Когда путник проходит мимо, ему седой охранник в блестящем шлеме бросает равнодушный взгляд.

Ещё много педантичного духа традиций у шведов. Это и сделало шведа холодным, сдержанным. Так трудно приблизиться к его душе. Может быть в нём много тёплого пламени, но он это не показывает другим. Его сердце вросло в неприступную скалу. Но кто хочет приблизиться к его сердцу, тот должен его полюбить, и чтобы его завоевать, тот должен отдать всего себя.

Но где же мы могли бы приблизится к другому, если не в искусстве. В красоте самые чуждые тона сливаются воедино.

*

Сейчас в Швеции неделя Красного Креста. В честь этого большой праздник. В субботу вечером в одном заливе у здания ратуши был великолепный фейерверк. Вокруг залива стены гор и зданий. Люди стеклись тысячами. Пиротехника показывала чудеса. Ракеты в воздухе вились фантастическими рисунками. Вспышками усыпали землю и небо. Всё озеро было полно лодочек, катеров, которые сверкали в воде. Позже посередине озера сожгли один старый корабль. В глазах кружилось от всех огней.

И в городе ночью поражали огромные гирлянды лампочек, которые местами вились с дерева на дерево, от вершины к вершине, над домами, над гаванью.

В честь Красного Креста на просторном дворе ратуши был устроен концерт, в котором участвовал и латышский хор. Шведки в национальных костюмах разносят программы. Светлые золотые волосы как венки.

Мелодично чисто и свежо прозвучали латышские народные песни под сенью седых стен. Но что было для этой толпы, которая там внизу, латышская душа, которая разлилась в серебристо чистом ночном воздухе? Может быть кто-то на мгновение бросил взгляд на заморских гостей, как на что-то вне обыденности, чтобы их опять забыть в многообразии и в спешке жизни.

И всё-таки, хотя швед кажется спокойным, ни чем невозмутимый, но когда задеты его сокровеннейшие струны, тогда зазвучат все аккорды.

Если есть люди, которые очерствеют, которые встают против живого слова, улыбки, слезам, то песне им трудно сопротивляться. Песня приходит как небесное пламя, бросает корыстного человека в внезапные альтруистические стихии, увлекает в беспокойствии, заставляет его жаждать самое чистое, лучшее.

Истинного человека завоёвывают не мечом, но красотою. Может быть это будет искусство, которое сломает когда-нибудь различия между расами, народами, между людьми. Оно будет солнцем, которое сожжёт маски на наших лицах. Потому хорошо, что мы отправляемся в Западную Европу – по пути искусства.

КУЛЬТУРА

Ночь. Внизу гудит город как безумный рой пчёл. С улицы манит, зовёт какая-то заманчивая сила, травит кровь. И воздух вливается через окно нежный как мёд. На дворе лето. Королевские парки все в цвету. Я сегодня завидовал одной черёмухе, ветви которой касались земли белыми небесными крыльями.

Майская ночь покрыла над городом свою звёздную душу. На высотах такое спокойствие. Но внизу ничтожные существа горят, борются, страдают. Безумие заблуждений гонит их по земной коре. И жизнь и смерть танцуют по их следам.

*

Вчера мы посетили представление в королевской опере. Красная арка полупустая, на сидениях в ложе немного аристократии, дамы в одежде со времён Густава Адольфа. Фойе сверкает всё в зеркалах, в золоте. Кажется, каждое украшение стены, каждый шов роскошного бархата напоминает давно угасшее величие.

В шведских театрах много эстетической золотой резьбы, только темперамента маловато как у славян. В искусстве должно взбушеваться всё величие души. Гармоничная стихия – это искусство. Германцы и французы играют больше нервами, славяне кровью, самой жизнью. Славянин часто одним оттенком тембра может создать рай, или всё сокрушить, превратить в ад.

Среди музеев чудесна Национальная галерея Стокгольма. Наряду с классиками здесь больше всего привлекают сами шведы. Редко ещё какой художник так может играть тональностями красок, как Бруно Лильефор. Его картины настоящие мелодии колорита. Трава между скалами, в сотни нюансах переливаясь, живая синева озёр и непередаваемая лучистость воздуха. Кто же не знает виды Лильефора из жизни птиц и животных? И к орлу на высотах, и к резвым лисятам, которые играются на мягкой мураве, и к дереву, и к камню он подошёл как бы с панпсихическим чувством. И рядом с ним – ещё многие другие имена, которые доставили мне несколько красивых цветущих часов.

Один буддист мне однажды утверждал, что древние индийские мудрецы – махатмы достигли сверхчеловеческую силу духа, потому для них любое явление материи потеряло значение: для них всё было дух. Желая сохранить свои познания для будущих поколений, они писали свои мысли на пергаменте лишь силою духа, так сказать, без чернил. Ещё теперь на одном из островов Бирмы сохранилась библиотека, написанная «рукою духа». Я и не стараюсь отрицать убеждение упомянутого буддиста, ибо если физический мир имеет силу радиоактивную и силу других невидимых энергий, почему же не может быть у духовного мира реальная сила, действующая и на физический мир? И когда я читаю и восхищаюсь трудами искусства, ко мне часто приходят эти мысли. В работе гения из каждого мазка красок, из каждого нюанса пробивается могущественная, божественностью переполненная душа. И временами кажется, что эту чудодейственную симфонию красок написал дух, всею своею силою. Гений сгорел, прежде чем себя отдал человечеству. На холст и на бумагу падали огненные пламена, кровь и пепел.

Утопающая в роскоши Западная Европа, жизненный потенциал которой иссякает, ищет себе идолы в других культурах. Недавно была в моде Индия. Несколько десятков лет назад первыми духами европейского искусства были Ибсен, Бьернсон, Стриндберг, Гамсун: викинги, языком которых является – могущественный полёт орлов, суровая тишина полей на островах. Какая свежесть и свобода дышали с севера, какая сила духа. Скандинавы создали новый род героев, давно небывалых энтузиастов. Бранд, который увлёк массы людей в горы, Христос наших дней – пастор Занг, детская вера которого покоряла горные глетчеры. Лильенкрон, который своею скрипкою околдовал мир, искатели Бога, социалисты, женщина – герой. Северный житель борется с моральным законом в себе, страдает, но не поникает головой. Потому и у него было многое, что другим дать.

Когда я ходил по улицам высеченным в скалах Стокгольма, всматривался в спокойные, равнодушные ясные лица, я увидел в одной витрине портрет Стриндберга. Меня смущал этот глубокий, сверлящий взгляд. Из какой культуры родилось это дерзание души, эта тоска утверждающего и отрицателя, богоискателя и ненавистника, что в этих одиноких глазах? Суровость дышит из них, но и такая живая нежность понимающего. Я стоял, долго думал, кто этот человек, кем является шведский народ, дух которого как чужая песня звучит неосознанно в каждой моей клетке.

*

Шведский народ живёт зажиточно и свободно. В каждом уголке социальная культура. Школы – одна радость. Везде чистота. Шторы, цветы на окнах. И в учёбе много солнца. Для рабочих построены красивые бело красные домики в цветах и зелени. Я исходил все окраины, но они мне показались не менее красивыми и чистыми чем центр города.

И всё-таки в Стокгольме уже сильно чувствуется нервный, душный ритм большого города. Современная культура всеми своими щупальцами обхватывает человека, возбуждает в нём страсти, рассеивает его мысли. Непрерывное мелькание автомашин по гладкому асфальту, сирены, улетающие образы, ослепляющие рекламы в воздухе. Но здесь нет той моральной усталости, что в Берлине или в Париже. Лицо человека веет неприкосновенностью, в себе замкнутой природою.

В СКАНСЕНЕ

Бродил я по могущественным дубовым паркам, прыгал по скалам, блуждал в синих заливах, улыбающихся полосах воды, по которым плыли множество парусников и катеров. Под вечер случайно нашёл зоологический сад в каменистом месте, на берегу чудесного залива. Зверей всё же в нём мало, но сам парк роскошный, и особенно – этнографический музей в нём. Старинные деревенские клети, баньки с древним оборудованием, даже кабак с резными расписными стульями, столиками и стенами. И всё же самое незабываемое в Скансене – это её башня.

Не знаю, как долго я пробыл один на башне. На одной стороне – весь Стокгольм с гранитными домами высеченными в скалах, с садами утопающими в голубой дымке, сверкающими, смеющимися водами между ними. Но на другой – бесконечно пересекающиеся заливы, горы с выступами скал, бесконечные грустные горизонты соснового бора. Внизу в павильоне оркестр играет меланхолический вальс. Чужие люди там слушают, полны уютного настроения.

Бывают моменты, – если душа часть своего изобилия не может пожертвовать другому, то вся красота тщетно сгорает. Часто самая пустая жизнь становится сказкой, когда случайно в одиночестве услышишь дыхание человека вблизи себя, когда чувствуешь возле себя близкое, тебя понимающее существо.

Вспоминаю слова одного человека:

«Если мне одному отдали бы всю эдемскую красоту, – я бы ее отверг, если у меня не было бы рядом человека, с кем я мог делиться в своей радости. И красота может убить, особенно, если та в одиночестве. Я лучше борюсь в страданиях и несу корону темноты и бренности у себя на голове, лишь бы я чувствовал рядом с собою душу, которая понимает и чувствует мою душу, и на струнах которой трепещет тот самый зов жизни и трогательность, которые во мне». –

Издали во мне звучит ещё этот голос как грустная песнь. Спускаюсь вниз, спешу по тропе в скалах к озеру, где такая белая тишина.

Природа, которая не имеет своё эго, она живёт для бытия других. Она отдаёт себя другим, любит других, тоскует и понимает других. Одиночество всё же благословляет человека, когда он ищет пристанища в природе – в чистом сердце природы. Но её красота слишком грустна, чтобы он мог бы долго там быть, и чтобы снова не вернуться и не искать в человеке друга.

ГЛАЗА ОЗЁР

Отправляясь из Стокгольма на юг, взгляд всё время наталкивается на стены скал, на мелкие сосенки, на болота и озёра. Вся шведская земля как высечена в скалах. Суровый, серый угрюмый гранит всё время чередуется с радостной зелёной муравой, серебристыми заливами, небом, – то голубым, то покрытым облаками. Чужестранец не мог бы долго дышать в этих каменных грядах. Он спешил бы отсюда, если эта страна с тысячью глазами не зачаровала бы его: не покорила бы своими кроткими голубыми глазами озёр. Куда и не поехал бы, везде сверкают они. Синие полосы воды манят как в дивный лабиринт сердце чужестранца.

Благословен народ, кого днём и ночью как совесть охраняют эти чистые бодрствующие глаза. Силен народ, душа которого родилась из суровой силы гранита, тоска которого – тоска орла, вьющего своё гнездо под небом.

Только около 80-ти км от Мальмё впервые появляется более широкий горизонт полей. Уже встречаются липовые, вязовые рощи, луга, более богатые фермы. Юг является и клетью хлеба шведов.

Ночью приезжаем в Мальмё. Огромный корабль – паром, на котором помещается целый ряд вагонов, переправляет нас через узкий Зунд в Копенгаген. За нами остаются сверкающие огни порта. И маяки бросают сине-красно-золотое пламя глубоко в тёмное небо.

Нигде нельзя почувствовать такой непостигаемый рок, как на корабле ночью. Кажется гигант несёт тебя беспомощного и ничтожного над чужой вечностью, над чужими, страшными пучинами. И в мгновение может вырваться этот суровый титан, взметать все бездны, и спуститься с тобою в чёрное небытие...

КОПЕНГАГЕН В ЦВЕТУ

Сейчас цветёт сирень, белая, фиолетово-розовая. Все сады утопают в облаке цветов. И много здесь садов. Великолепный Орстед, Розенборг, Ботанический сад, Лангелинй, и многие другие. Цветёт пышные жёлтые акации, цветут яблони, каштаны разных видов, целый лес ветвей-цветов. Гаммы красок как облака летают в воздухе, смешиваются в голубом небе. – Имеются и небольшие луга цветов, тропинки окаймлены цветами. И вокруг глубокие, величественные тени деревьев парка.

Много цветущих деревьев на кладбищах, также дачные районы около гавани в одних цветах. Сама душа цветов сверкает в воздухе. Рядом море, вечно синее. Парусники качаются как чайки.

Стокгольм суровый, строго монументальный, замкнут в скалах. Копенгаген свободно смеющийся, светлый, очень широкий, необъятный. Смотришь с башни ратуши, нельзя край увидеть. Едешь на нескольких трамваях, невозможно постичь конца. Здесь природа более нежная. Души человеческие написаны более мягкими линиями. Черты лица нежнее, тоньше, вечная улыбка влита в каждую морщинку. Датчанки и красивее, они свободны и свежи, и в душе у них ещё много утренней росы.

Здесь столь много любезных, чистых лиц. Редко можно увидеть накрашенную, неэстетично одетую даму. В последние дни я уже не чувствовал себя чужим в этом городе. Странную дружбу временами испытывал, когда бродил в толпе смеющихся людей, всматриваясь в лица встречных.

Датчанин приветливый и услужливый на каждом шагу. Кондуктор в трамвае не будет бранить несоблюдающего предписания, но галантно улыбнётся. Любезен он всегда к дамам, помогая им входить, или к детям, взяв их под свою опеку.

В государственном строе настоящий демократизм, хотя это тоже королевство. Всё-таки традиции здесь меньше чувствуются чем в Стокгольме. Король здесь так же как античная статуя в современной культуре, у которой может быть нет ценности искусства, но которую сохраняют из-за древности.

Копенгаген удивителен своим велосипедным сообщением. Велосипедистов часто больше чем пешеходов, особенно по утрам. Улицы асфальтированы, широкие. Едут все, даже дети. Девушки в цветущей светлой одежде летят как бабочки по улицам. Мелькает золотистая улыбка, исчезает в уличной толчее. Велосипеды без счёта оставлены на всех углах улиц. Человек идя на работу, заходит в магазин, оставляет велосипед прислонённым к уличному столбу.

Вечера датчане проводят в великолепных парках. Хорош ботанический сад в центре города. В середине большая пальмовая аллея с настоящим тропическим чувством. Не хватает только попугаев и обезьян на ветвях. Рядом здание с водяными лилиями. Поля роз. Озёра. Скалы с альпийскими фиалками. Ещё только весенние цветы, но через месяц здесь зацветёт чудо. В сумерках цветов стоят влюблённые, смотрят на цветы и друг другу в глаза. Воздух как заколдован, льётся в душу как нектар, пьянеет каждая жилка. Дух чувствует себя окрылённым, прояснённым. Одинаково люблю и белую улыбчивую сирень, и светлую весну на лицах людей, и голубые благословляющие небеса, и беспредельное небо в глазах девушки. Это часы, когда человек не может не любить, когда сама душа природы цветёт, краснеет в любви.

БЕССМЕРТНАЯ КРАСОТА

Во всём городе много памятников и зданий искусства. В каждом парке разные скульптуры, украшения. Датчане понимают и любят искусство. Потому они собрали в своих музеях ценности, которые весь город делают более светлее и величественнее.

Национальной гордостью здесь является музей скульптора Торвалдсена. Удивительна плодотворность этого художника. Он один заполняет огромные арки. Торвалдсен хотел быть античным в своём искусстве. По образу древних эллинов он ваял без счёта богов, венер, аморет. Но они мало греют. Не хватает не только одухотворённости Родена, но и скромной живости, какая, например, у Праксителя. Зачем искусство, если оно не озаряет, не поднимает? И помещения музея мрачные, без стиля.

Чудесная напротив Глиптотека Карлсберга. Самое светлое, что я почувствовал в искусстве. Уже само здание построено с благородным, гармоничным наитием. Входя нас поднимает одухотворение часовни. В середине под высоким стеклянным куполом большой павильон с пальмами. Здесь среди пальм, цветов, хорошо расположены несколько скульптур из белого мрамора. В середине бассейн с золотыми рыбками, вокруг которого чаще посетителей больше, чем возле художественных ценностей. Вокруг в галереях на двух этажах размещены античные и современные скульптуры. Оригиналы Родена и копии, сделанные им, собраны в двух комнатах. Белый мрамор как песня, только что застывшая на губах. Как противоположность – Менье, рельефы рабочих которого суровы и полны борьбы как повседневность. И красивый романтик датчанин Зиндингс, и французы Бариас, Шапу, Корпо, даже классик Канова, и другие благородные имена. И живописцы: начиная с Милле и кончая с Пикассо и Ван Гогом. В выборе во всём удивительно удачный вкус. В Глиптотеку стоит идти в любой час дня, как католик ходит на утреннюю мессу в костёл.

Незабываемые мгновения! Буйство майских цветов влетело и в эту красивую тишину и смешало спокойствие в сладкую жизнь. Потому вдвойне чувствовал искусство. Потому таким жизненным всё казалось.

Там Жанна Д’Арк Шапу’а: на коленях девушка, белая как свет. Мгновение вечности, изъято из цепи текущего времени, заколдовано в мраморе. Пилигрим не может даже пошевелиться, чтобы не помешать спящей красоте. Может быть, когда проснётся, то исчезнет, станет иллюзией.

Могильный памятник Тегнера. В чёрных массивных мраморных плитах, где надпись: uxori optimae, самой великой женщине, – заключён белый образ, – рельеф. Плачущая женщина, вписанная глубоко в щель скалы. Тело, голова, швы одежды всё как бы сливается со скалою в одну печалью проникшую, грустную массу.

Есть некая сказка о королевиче, кому удаётся пробраться через чащу, за которой заколдованный замок. Он входит туда как в чудо: люди во дворце на своих местах как живые, и всё-таки окаменевшие, – пыль толстым слоем покрывает их. Он видит и принцессу, удивительной красоты, и охваченный беспредельной любовью, целует её, и всё вдруг оживает, колдовские чары исчезают. Так и здесь кажется, что надо только вдохнуть живое дыхание, поцеловать в лоб, и все эти чудесные образы вздрогнут, зажгутся, проснутся от тысячелетнего сна, начнут ходить, улыбаться, говорить, и помещение наполнится вибрациями и сверканием.

В душе художника звучали первоначальные симфонии мира, когда он держал в руке резец или кисть. Потому краски и линии столь красивы и звучны, которые он создаёт в пространстве, потому его мечты так ясновидяще постигают истину.

В эти немногие часы я почувствовал, как искусство может человека благословить, делать свободным. Когда я покинул помещения Глиптотеки, я в них оставил многое из тяжести своей жизни, и я чувствовал, что меня несли светлые крылья.

ПОКЛОННИКИ КРАСОТЫ

Есть ещё место в Копенгагене, где я на миг заблудился, – Художественный музей. Уже само здание столь величественно. Вокруг поля роз, сирень и акации в цвету. Дальше парки с зелёными облаками ветвей. Открывая дверь музея, влетает синее небо вместе со свежими ароматами. Датчане знают, что произведению искусства необходимо и своё одухотворённое помещение, что весь воздух вокруг должен излучать красоту.

Из этого музея глубже всего мне запечатлелась картина, название которой я тщетно искал в каталоге. Всё-таки я был счастлив в тот момент, что к ней не пригвоздили номер, как всем другим. Святая Цецилия, или может быть другое мифическое существо, сидит у органа. На плечах её пурпурная туника. Красивые потоки волос нежно обвиты золотой лентой. Глаза заблудились где-то в экстазе. Может быть она летит вместе с вздохами органа. За нею странно тёмное пространство бросает полумрак на её детское лицо, которое в полутонах теней кажется как живое. Это невыразимое в каждой черте лица, в глазах! Каждый раз, вглядываясь в картину, я нахожу в ней что-то новое. К обеду, когда лучи солнца начинают падать через окно и касаются также картины, лицо как бы преобразуется. Своеобразно изготовленные масляные краски приобретают странное, как бы фосфорное мерцание. Лицо мадонны в детской радости выплывает из глубокого фона, сливается с солнечным пространством. И с каждым мгновением она становится более красивой, и каждый миг кажется: ещё мгновение, и ты увидишь неведанно прекрасное…

Кто те, которые переступают этот порог, за которым начинается другая жизнь? Толпа любопытных, туристы, торговцы, которые и в искусстве ищут лишь развлечение. Но имеется некто, хотя их мало, кто приходит потому, что он любит, что у него сердце светится. Он приближается к искусству как к Аве Мария. Каждый взгляд для него молитва Красоте. Он в искусстве ищет то, кем он сам не может быть: совершенство красоты, утверждение идеала. Он жаждет хоть прах порога Прекрасного целовать для своего устремления. Он знает, что часто так мало надо: более божественная линия, более живой набросок красок могут его внезапно спасти, если все его более тихие струны созвучат с Вечно Прекрасным.

Почему же так мало замечают простого человека, поклонника красоты, который часто более великий носитель красоты чем многие те, которых целовали музы? Только крохотные искры художник может от себя передать в пространство. Существенно красивое всегда остаётся под слоями души, несказуемое, невыразимое. И это существенное может быть одинаково могущественным и в том, кто не является художником.

Где больше красоты, чем в устремленных глазах? Самая настоящая поэзия – экстаз. Какое значение имеет то, что губы не могут выразить, чем полна душа. Душа как переполненная чаша.

Первая цель: создать в душе красоту, и только тогда излучаться в пространстве. Сначала изваять чудесные святилища духа. Превратить каждую мысль в устремление к идеалу. Зажечь в своей груди всё больше жажды света. Чтобы тогда – с каждым дыханием излучать прекрасное.

Красота имеется везде, если она в душе растёт, если она как чудесный аромат апрельскими ветрами устремляется сквозь цветущие ветви. Искать, не переставать, не успокоится. Быть как пилигрим по вселенной красоты, который на мгновение остановился и слушает, как Ангелус звучит в душе. Чем больше в душе будет красоты, тем больше она будет вокруг нас.

КАК ВЕСЕЛЯТСЯ ДАТЧАНЕ

Был несколько дней во власти красоты Копенгагена. Но потом случайно соприкоснулся с жизнью, и вся приобретённая красота во мне стала такой грустной.

Датчане любят искусство. И всё-таки настоящих поклонников искусства, как везде, и здесь так мало. Большая толпа ищет для себя развлечения в других местах.

Датчане являются людьми свободной и живой природы. Они охотно любят веселиться. В этом отношении Копенгаген довольно европейский.

Где же европейцу искать развлечения, если истинному искусству он не может отдать всю свою душу? Леса он вырубил, природу превратил в музей, сам заперся в каменные ящики. И в этих каменных ящиках проходит его жизнь, его мечты, его радости, часто фальшивые и пустые как стены этих жилищ, часто отвратительные, но нередко и полны изощрённой, парфюмерной красоты.

Прогуляйся поздно вечером по главным улицам Копенгагена и тебя поразит количество всяких театров, кабачков и кабаре. И всё же сравнимо меньше чем в Париже, их не посещает трудовой человек, всё-таки их суггестия неотразима. Везде неисчислимые огненные рекламы, зовут, манят бульварную толпу, укутывают её своими удушливыми путами. И здесь такие же «Пикадилли», «Скалы», «Алхамбры», как в Риге, только в более блистательном, более открытом виде, куда серенький человек идёт восхищаться своею же скудностью духа.

Большинство народа всё-таки ходят в Тиволь. Тиволь – это центр развлечений в фантастическом, современном стиле. Это огромный парк, где каждый попадает, заплатив несколько десятков сантимов, и может участвовать в сотни разных развлечениях. Это настоящий дойник денег копенгагенцев. Похож на Пратер в Вене, здесь собраны развлечения, какие только знает Западная Европа. Этих самых кабаков и кабаре здесь без счёта. Показ фильмов, цирк под открытым небом. Кружатся карусели, воздушные колёса, с горы в гору безумно мчится электропоезд. Молодёжь кричит, ликует. Разные лотереи, выставки. В каком-то месте за деньги можно хорошо потанцевать. В другом месте опять развивать свои страсти другого вида. Там можно деревянными фишками бросать по фарфоровым или глиняным тарелкам и мискам. Посуда поставлена около стены. Пришедший в увлечении не жалеет денег, с пеной на губах ударяет фишки об стену так, что осколки посуды звеня разбиваются и летят во все стороны. И там же обслуживающие непрерывно ставят новую целую посуду на полки. Не верю, что дикарь мог бы такое придумать.

Приходят отцы семейств со всеми домочадцами, детьми. Приходят парочки, улыбающаяся молодёжь. Ночью парк фантастически освещён. Трудно представить, если кто не видел, то сияние красок и лучей, какое льётся от каждой ветки, с воздуха, от воды под деревьями.

По вечерам нередко здесь собираются до сорок тысяч людей. Много и рабочих. После тяжёлого труда хочется забыться в каких-то иллюзиях, пусть и позолоченных.

Всё-таки здесь происходят также серьёзные выступления музыки и искусства. Имеются несколько залов для симфонических концертов, где играют не только популярные оркестры, но выступают и знаменитые солисты. В самом большом зале прошёл концерт Латвийского хора. [Р. Рудзитис сопровождал хор в качестве журналиста. – Г. Р.]

Спеша на концерт, в вечернем сумраке я невольно остановился перед акробатами, которые находились недалеко от входа в концертный зал. Около них собралось множество людей. На эстраде одна дама стояла на голове другой. Кувыркалась. И к счастью упала там же обратно. Толпа энергично рукоплескала. Потом пришёл какой-то «Глупышкин», который по всякому пытался ехать на велосипеде, но всегда падал. Это вызвало большой смех. Но только несколько шагов дальше люди могли идти и поклоняться красоте.

По обеим сторонам концертного зала находятся буфеты, которых отделяют от зала лишь стеклянные стены. Во время представления нередко в зале слышно, как звенят стаканы, летят пробки. Когда хор пел «Вей, ветерок», место пианиссимо, самое тихое, рядом в помещении разбился какой-то стакан. Толстый мужчина с бокалом вина в руке, через шторы смотрит, что происходит в зале. Но там, среди толпы, есть люди, души которых летят, тоскуют вместе с непонятными, всё же близкими звуками, глаза которых сияют. Такова Западная Европа.