Рихард Рудзитис. Записи пилигрима (стр. 3 )

Прекрасно было смотреть на ксендза среди детей, которые в саду на коленях сели как маленькие воробышки, алчно слушая каждое его слово. И другая сцена в церкви, когда девочка с опущенной головой робким тихим голосом рассказывает пастору в окошко, где исповедают грехи, свои тайны, и все остальные смиренно сложенными ручками ждут своей очереди.

Дагда – это настоящий еврейский городок, каких в Латгалии немало. Мы входим в один магазин и просим обед, и ещё не вышли оттуда, когда нас окружает целая толпа евреев, и скоро уже почти весь город знает, что ищем обед. И теперь каждый рвёт в свою сторону, и обещает, что только может. Но мы не останавливаемся ни у кого, потому что везде ужасная нечистота. Вокруг пищи летает целый легион мух, остатки пищи сметают со стола прямо на пол. Наконец в каком-то более менее приличном месте мы поели клубнику и вскоре отправляемся дальше, чтобы отдохнуть под сенью цветущей нивы.

Путь в Букмуйжу ведёт по двум дорогам: путнику лучше идти по меньшей, более извилистой, всё же и более красивой. Прекрасные леса, озёра, холмы. В тихом уголке у имения Новомысли сооружён крест с образом Спасителя, окаймлённый деревянным забором, вокруг вся площадка устланная чудесным красным клевером, настоящая часовня. И дальше липы и первозданный сосновый лес. Хочется молча преклонить колени, где столько прохожих молились перед Божественным Озарителем. У нас с собою веночек из клевера, вешаем его на ограду и идём дальше.

Солнце уже качается в тихих волнах озера Эжу, когда достигаем Букмуйжу.

В БУКМУЙЖЕ, НА ГОРЕ МАКОНЮ

Букмуйжа как полуостров обрамлён озером Эжу. Громадные липы бросают торжественную тень над синими водами. Иди по которой тропе хочешь, все выходят к воде. И озеро само столь чудесное. Рассказывают, что в нём более 40 островов. И сами острова красивые, чистые. Одни из них поросли лесом лип, другие дубами, третьи покрыты шёлковыми лугами, где весною цветут множество ландышей. И рыбы здесь изобилие, как во всех латгальских озёрах.

За Букмуйжей начинается самая красивая местность Латгалии – латгальские Альпы. Это земля, которая сама ещё не познала свою красоту. Когда местные нас спрашивают, с какой целью мы здесь путешествуем, мы отвечаем – посмотреть землю и людей. И всегда удивляются – что там из этой земли смотреть: земля как все другие. У латгальца нет желания стать «над горными вершинами», – над собою, над обыденностью. Единственная тоска, которая окрыляет его душу, религиозная. Но это ему легко достичь, на каждом перепутье у него часовня, образ Спасителя. И на мгновение облагорожен мыслью вечности, он опять продолжает свой серый труд.

Идём из Букмуйжи берегом озера, пока не попадаем в пышную дубовую рощу, что за селением Пелёры. И там же на крутом берегу озера есть холм, – путь идёт через него, откуда видны дальние просторы озера. На синевато мерцающей воде острова почивают как стоги сена. Так и кажется, что мы чувствуем издали запах сена. В летние вечера молодёжь часто едет на острова, берёт с собою еду и остаётся там всю ночь. Но особенно туда бегут те, которые в весеннем опьянении любви ищут одиночество. В селе иногда живут и дачники. Да, я теперь жалею, что в спешке прошёл мимо этого Божественного края. Я потом ещё много бродил, но я не понимаю, почему это было нужно – опять и опять по утрам класть на плечи дорожную сумку и мчаться навстречу неизвестной цели, чтобы вечером уставший упасть где-то на солому с опьяневшей от дороги головой, и не почувствовать всегда сызнова сладость и тишину, и белое, ясное спокойствие летней ночи. И не слышать, что кровь загорается и пылает, и угасает вместе с последними ночными звёздами. И не слиться в дурманящем нежном дыхании любви с цветами, травами, ароматами, лёгкими вздохами земли и воздуха. И теперь, когда ночи такие тяжёлые и намокшие от росы, с тихой несказуемой тоской я гляжу назад на священный уголок земли, над которым ходило солнце, цвели цветы, ликовали в сладостном восторге птицы. Будет ли мне когда-нибудь суждено вернуться к этим синим водам? –

Из Пелёри через селения Липишкю вьётся чудесная дорога. С холма в холм, от вершины к вершине, мимо необъятных горизонтов в голубом тумане. Пройди одну гору, взойди на вторую, и перед тобою открываются ещё другие, ещё бесчисленные гряды холмов, посреди них озёра, покрытые лиственными деревьями, застелены нивами. И эти нивы, сотканные из синих васильков сопровождают тебя всю дорогу, вскружив голову сладким ароматом нектара. Всё же у крестьянина нелёгкая здесь жизнь. Горные склоны усеяны камнями, трудно боронить, ещё труднее пахать. Узкие полоски земли тянутся между камнями, но крестьянин не может одолеть свою нищету.

Всё-таки есть люди, которые и несмотря на свою нищету – отдают церкви. В одном селении мы встретили старичка, который отнёс ксендзу все свои деньги – 200 рублей, чтобы он помолился за его умершую жену, и она попала бы на небесах, в рай. И отдав всё своё мизерное имущество, он спокоен, и когда вскоре тоже уйдёт после жены, встретит её в небесной радости. Да, есть люди, у кого и порядочной рубахи на теле нет, – рассказывает один более сообразительный латгалец, – но даёт священнику. Гнетут также частые церковные ремонты, – расходы немалые, их делят поровну на крестьян. Ещё другие сборы, и для церкви, и для государства. Едешь на большие праздники, надо взять с собою подарок для церкви. Будет ли дома, после этого, что кушать, – Бог даст. И латгалец живёт, как может, – и, кажется, доволен.

За Рудощи дорога уже более однообразная, равнины, леса. Цель нашего пути гора Маконю около озера Разнас, о котором в народе много разных, часто невероятных сказаний. В народе его зовут просто «городок», как небольшой город, какой когда-то находился у подножия городища. Солнце уже спускается к вечеру, когда вдали наконец видим тёмный силуэт холма. Спешим, потому что хотим до заката солнца попасть на вершину. Но мы должны обойти одно озеро, петлять, и чем больше спешим, тем гора кажется более недостижимая. Спешим по узкой просеке через лес, через холм, усыпанный валунами, увязли в болоте. Наконец поднимаемся в гору, гора такая отвесная, поросшая непреодолимым кустарником. Но солнце уже низко, низко. Перед нами вдруг вырастают дебри крапивы и орешника, крапива выше головы, но другой дороги нет, и со всей энергией бросаемся в жгучую купу. Руки, ноги как иголками обжигало, всё-таки вскоре мы уже на вершине. Ave sol! Как выразить то, что в одно мгновение унесло нашу душу и тело в молитве красоты! Солнце ещё сверкает такое королевское в огненных облаках, околдовывая неисчислимыми пламенными лучами, мечтательно зажигая озеро Разнас. И вокруг на необозримых равнинах дрожат и качаются белые вечерние сумерки. Просидели долго, долго на вершине горы, в тени развалин, и смотрели как закатилось солнце и Разна закрыла свои божественные очи. И наши головы затерялись в низких белых сияющих облаках, и наши души наполнились чем-то вечным.

Гора Маконю, нигде душа не чувствует себя такой великой как здесь, наедине с беспредельностью, с далями. Душа приходит сюда как буря, уходит тишиною. И уходя ещё долго несёт в своих глазах мечтательное сияние белой Разны.

На Троицу и в дни Ивана Купалы на горе Маконю устраиваются большие народные праздники, с песнями, танцами, люди веселятся. Приезжие прибывают даже из далека. Староверы только празднуют две недели позже, как везде, так и здесь по своему обычаю.

Странный народ эти староверы – раскольники, которые наполняют многие селения. Здесь царит ещё патриархат, здесь ещё уважают добродетель предков, – не пьют, не курят. Строго соблюдают посты и церковные ритуалы. Другие верования для них порочные, безнравственные, они так же как евреи не должны кушать с другими за одним столом. Если чужой попросит напиться, тогда ему выносят воду в «кружке язычников». Дома чище, чем у других, они моются каждую субботу. Священников выбирают из среды крестьян, того, кто чуть больше образованный. Хотя староверы религиозны, среди них всё-таки много тёмных, даже с дикими инстинктами, потому у них нередко происходили убийства. Об этом много рассказов.

Ночь переспали на берегу озера Разнас и утром, искупавшись в священных водах, мы прощаемся с сердцем Латгалии – Разной. На правой стороне ещё мерцает вдали над водами белая церковь Каунаты, но наш путь лежит в другую сторону – в Аглону. Начинается однообразная равнина, леса, поля. Проведя ночь в имении Мушу, идём мимо озера Рушану вверх. Утро воскресное, множество людей идут в церковь. Кто не мечтал об Аглонской богоматери? В Латгалии уже с детства человек идёт пилигримом на это самое священное место своей земли. Латгалец знает, если и нигде он не получит спасения, нигде не будет избавлен от мук совести, то непорочным и обновлённым он станет у ног богоматери в Аглоне. Ибо эта есть песня о Марии в Аглоне:

«Если кто хочет оставить заблуждения,

Быть спасённым, …

Он посмотрит в Твои глаза сострадающие,

Сбросит тоску и станет самым счастливым.»

В ЦЕРКВЬ МАРЫ В АГЛОНЕ

Аглона! Трепещет сердце пилигрима, в священной радости он останавливается как в визии, когда издали видит на утреннем горизонте выделяющиеся чисто белые башни церкви Мары в Аглоне. Аглона, это Иерусалим латгальца, его Рим, Бенарес, Мекка. Заботами дня заточён в тленный земной прах, теперь он своею душою летит туда, где ему сердечно небесно улыбается дева Мара, туда, где одним её взором достаточно, чтобы Бог сошёл по лестнице священной в его душу, был бы во всей его жизни, во всех его делах.

Утренние поля полны солнца и озарения. Мы настигаем группы путешественников, и чем больше приближаемся к Аглоне, тем больше со всех перекрестков появляются новые потоки людей. Своеобразный свет льётся от лиц людей, от чистой праздничной одежды, от медленной торжественной ходьбы. Присоединяемся к одному латгальцу, который идёт поблагодарить Мару за то, что она его исцелила. Он был на войне, видел неверие и хулу, но он всё-таки сохранил свою душу. И когда он рассказывает, детская улыбка появляется на его лице.

Церковь Аглоны находится между озёрами Эглес и Циришу, на красивом месте. Вокруг волнами дышат нивы, дальше сосновый бор. Название Аглоны наверно произошло от слова «egle» (ель), потому что в латышском наречии ее зовут Эглайне или Эглуне. Легенда рассказывает, что там, где теперь церковь, в седые времена росла ель. Однажды ночью мимо этой ели шли путники и на её ветвях увидели удивительную икону Мары. Они её унесли, но утром она была опять на прежнем месте. С той поры и эту ель считали святой. Сюда люди приходили молиться Богу. Позже на месте ели была построена церковь и монастырь.

Монахи, которые в Аглонском монастыре жили ещё до 1875 года, посадили вокруг его великолепный сад, окаймлённый высоким каменным валом. До войны Аглона была известна также как курорт. В саду монастыря были два серных источника, которые привлекали людей со всех концов. Из-за чудодейственной силы народ источники считал чудотворными, священными.

Середина дня, когда мы входим по тяжёлым каменным ступеням в церковь. Голова вдруг так странно закружилась, на мгновение кажусь как опьянённым в окружающем сиянии. Церковь полна богомольцами, некоторые сидят, некоторые на коленях, со взглядом обращённым глубоко в себя, ничего не видя и не слыша. Некая добрая старушка, согбенная почти до земли, время от времени прикасается губами прохладного каменного пола, не выпуская из дрожащих пальцев чётки.

Басами сверху зазвучал орган, поёт хор, что-то извечное в его песне. Воздух тяжело душный, насыщен ладаном. Идут девочки в светленьких, беленьких платьях, веночек из клевера на голове, рассыпают цветы на каменный пол. Подходят к алтарю, кланяются, исчезают в дымке. На алтаре, в свете свечей, вижу икону Мары чудотворной. В данный момент великая месса, и эта чудесная икона, из-за которой тысячи путешественников преодолевали путь издалека, появляется лишь короткое время перед глазами молящихся. Она изображена на дубовой доске, лицо и руки изображены красками, одеяние в золоте и серебре.

Мара, счастье для тысячей, благожеланная! Я размышляю, и мне на мгновение кажется, что я с другими ушёл куда-то неведомо далеко, где обычной жизни уже нет, где мир чистых возможностей во всей нетленной красе и совершенстве. И я наблюдаю красоту, и я уже воедино с нею, и мой дух как беспредельная чаша преисполняется благодати.

Когда я взглянул снова, икона исчезла. На месте её находится другая, напоминающая деву Богоматерь из картины Мурильо.

Чудесна сама церковь, в розовых и бело-голубых красках. Самая красивая из всех католических церквей, какие я видел. Хорош и хор церковный, чистые, звонкие голоса, и солисты, и орган хороши. Народ здесь приобретает не только глубокое религиозное настроение, но приходя сюда, его душа соприкасается с красотою, которое потом следует ему по жизни. Простому человеку это особое наслаждение после обыденности труда улететь и отдыхать в пламени свечей, в торжественной чистоте звуков органа и песен.

Кто может знать душу народа? Чудная, своеобразная, и насколько чудесно и своеобразно всё то, чему она верит. Каждый, кто входит в церковь, целует, молча поклонившись, ноги образа Спасителя, потом макает пальцы в святую воду и перекрещивается. Один ученик перед тем стирает носовым платком образ и тогда целует, здесь уже неосознанные сомнения, ибо что значит требование гигиены религиозному фанатизму?

Над алтарём, рядом с иконой Мары, также как в часовне Доната в Краславе, находятся серебряные фигуры, подарки от богомольцев, которых исцелила сила Чудотворящей. В последнее время меньше слышно о чудесах, творимых Марою. Также священные источники монастыря потеряли свои способности исцеления. Но народ не верит, что серный источник что-то мог бы без заботы Мары. Дева Мара может исцелять и без источников и лекарств. Достаточно бросить взгляд на её образ, во сне прикоснуться её ног, чтобы стать здоровым. Эта вера народная, и эта вера больше чем все родники исцеляет, творит чудеса.

Латгалия на самом деле земля Мары. Местный ксендз нам рассказал, что культ Мары в Латгалии намного более распространён чем в других католических странах. Так в других местностях отмечают только два посвящённых Марии праздника, в то время как в Латгалии их пять. И следует отметить, что кроме главных у Марии имеются ещё много праздников местного характера.

Чудесен храм, который латгалец создал деве Маре в своей душе. Мара народу кажется второй после Бога. В народных массах раньше Мара смешалась с понятием нашей Лаймы, которой также нередко в народных песнях придают почти большую власть как Богу. Мария является посредником между Богом и человеком. Если Бог сердится, тогда люди молятся Марии, чтобы она вступилась за них перед Богом. Иногда обращаются непосредственно к Маре и молят её как саму Мать Божью, чтобы она уберегла человека от болезней, прогнала зло. Красивы песни, которых поют богомольцы, почитая Марию:

«Мария, Мария, яснее солнца,

Красивее луны, более всего уважаемая,

Мария, Мария,

Не более великого Тебя, Матерь Божья,

Ты первая после Бога,

Мария, Мария.»

Самое большое торжество в церкви Аглоны происходит на Троицу и 15-го августа. На Троицу богослужения длятся три дня. Тогда и окрестные священники совершают крестные процессии в Аглону, несут образы Спасителя и Мары, реликвии. Священники одеты в праздничной одежде. Так в прошедшие праздники пришли из Вышки, что в 16-ти верстах от Аглоны, и ещё другое шествие – что в расстоянии 30-ти вёрст. Приходы, которым по праздникам трудно добраться до крупнейших центров, нередко организуют шествия до ближайшего образа Спасителя на перепутье, или в деревне, где богослужение проходит среди красоты нивы, полей. Не менее торжественны праздники бывают 15-го августа. Тогда, так же как в праздник Доната, собираются иногда до полсотни тысяч богомольцев и несколько десятков священников. Так как помещение церкви мало, тогда часть богослужения проходит и перед церковью, под открытым небом. Здесь и видим настоящий латгальский народ, и крестьянина, и интеллигента. Здесь на миг исчезают все классовые разногласия, вражда и идолы. Горожанин в воротнике стоит на коленях рядом с нищим в лохмотьях. И также те, которых уже перенял современный дух, приходят лишь потому, что их деды сюда ходили, невольно смущаются и пьянеют вместе с теми душами, у которых живо чувство красоты.

Вечером выезжаем с местным учителем по озеру Циришу к острову, где жертвенная гора. Солнце погружается в озеро, в чудесной неге колышется воздух. Не хочется выходить из лодки. Это час, когда исчезают все умозаключения, цели, жажда. И всё-таки человек чувствует себя столь богатым, столь могущественным. Ему достаточно самого себя, с сиюминутной, но глубинной сущностью, ибо он чувствует, что он подобно ребёнку владеет всем миром.

Возвращаясь на берег, местный молодой священник приглашает нас в свою комнату, и после знакомства, прежде всего, ставит перед нами тарелку с душистой клубникой. Многое нам рассказывает. В его помещении мы и ночуем. Над кроватью образ Распятого. В комнатке белая, чистая тишина. Через окно льётся ночной воздух, полный дивных ароматов и звуков.

Эта ночь, когда святая Мара ходит по земле, слушает вздохи людей, озаряет, благословляет их.

На следующее утро рано идём на мессу, после которой гостеприимный священник нас приглашает завтракать в монастырь. Нас проводят по белым ходам, кельям и сводам, которые всё же столь тяжёлы. Нам показывают также помещения церкви, в золоте и серебре тканные ритуальные одеяния. Наконец нас проводят наверх на церковную башню, откуда нам ещё в последний раз отображается земля Мары во всей своей грустной религиозной красоте.

Уже вечер, когда расстаёмся с белым, ясным спокойствием святилища Аглоны, и тихим ходом направляемся в сторону станции Рушану.

ИЗ АПЕ В АПУКАЛНС

Апе – серое местечко около эстонской границы. Даже особо деревьев нету. Но пройдя несколько шагов далее, всё меняется. Чудеса приносит река Вайдава, которая окружает окрестность. Временами бывает она пугающая и одинокая, как у источника Рагану [Ведьм]. Здесь она стонет столь мрачно, больно. Особенно в апрельском половодье она поднимает с рёвом чёрные, страшные волны. Тогда и нередко бывают случаи, когда люди тонут: не зря в ней души умерших стонут.

Направляемся вверх через золотистую ниву ржи, узкою, узкою тропинкою. Тяжёлые колосья ещё полны утреннего сна, поют что-то мечтательное. Когда идём, они полегают золотом, ударяются в лицо, ласкают волосы, пахнут. Так Христос шёл через хлеба. Всегда, когда иду вдоль созревающей золотой нивы, мне кажется, я вижу вдумчивый взгляд Христа.

Домики столь старенькие как мохом покрытые. Сколько здесь работы проделано! Сколько шагов исхожено: из кухни в клеть и к колодцу, и дальше в хлев. Сколько души излилось – боли и хлопот, – земля и воздух полны ею. Каждая травинка как тайный очевидец души.

Через холмы Вайдава втекает в овраг Лиеланчу. Мы попадаем в незабываемый уголок. Прибрежные луга пестрят в цветах, что глазам больно. И над всем огромная круча, покрытая чащей, обиталище белочек и тетерев.

Долго бродив, заблудились в сосновом бору. Наконец среди леса набрели на хижину, с кровлей зелёного моха. И ещё более седая старушка еле выходит из неё. Сотни морщин. Спрашиваем про овраг Пеллю. «Где, Боженька, здесь такой взять!» – матушка отвечает нам на местном диалекте. Совсем не той дорогой шли. Мы уже далеко вошли в эстонские края. Пришлось ещё долго блуждать по чаще, пока сами нечаянно попадаем в искомый овраг. Чем дальше идём, тем ущелье становится глубже, мрачнее. Ручеёк провожает нас, серебристо прозвенев в тишине. Но кручи над нами как необозримые стены. Валежник переплёлся в путы непреодолимые. В середине папоротники, вьётся хмель, орешники, трухлявые стволы и ветви, и коряги. Такое спокойствие здесь, но над головой вверху ели страшновато зовут. В древние времена тут обитали разбойники. Не мало путников ограблены и брошены в тёмные гнёзда оврага Пеллю. Немного страшновато становится в этой дикой красоте. Чем-то первобытно холодным ударяет в лицо, как дыханием стихий, что-то влажное свежее, свободное. И странное опьянение впитывается в кости, и, кажется, вся душа тянет ветви и наполняется соками, и цветёт, и колышется, и шумит, и мысли и чувства падают тяжёлыми смолянистыми каплями на землю.

Когда наконец, сквозь ветви и кусты пробиваясь, добираемся по круче наверх, взор вдруг ослеплён, сомневается, не верит. Земные горизонты, несравнимые! – На противоположном берегу оврага, у эстонцев, – «земля язычников», голая неплодородная. Холмы прижались один к другому. Редкие, убогие лачуги среди них столь сиротские, где обитают люди с плохой славой. Такая угрюмость простирается над всем. Дальше – леса, леса. И сколь грустны они, сколь одиноки.

Но на другой стороне – озёра, озёра: Пеллю, Сунеклис, Илгайс, Визла. Четыре зеркала, один другого более живой серебристый, как ртуть. Там небо, в них любуясь, не перестаёт улыбаться своей красоте. По середине яркие белоствольные берёзовые рощи. Острова блаженных. И глубины озёр сверкают как зачарованные при заходящем солнце.

Как сверкают все дали вокруг! Можно чуть ли не летать. Птице хорошо. Она не знает в такой мере силу земного притяжения, тяжесть материи, как человек. Ей принадлежит всё пространство.

Внизу всё вокруг купается в бархатных сумерках. В закате солнца над нивами мгла. Издали доносится зовы пастуха.

Наклонись над красным клевером, пей аромат, и тебе кажется, что пьёшь вечность. Душа столь полной, столь беспредельной становится. Каждое малейшее дуновение, тень и звук касаются её струн как музыка.

В роще внизу, кажется, зажжён святой огонь. Чудесные лучи светятся в зелёных сумерках.

В священных рощах летними ночами когда-то ходили божьи дочери, в белой одежде, с распущенными волосами, ясные как лучи луны. Они вплетали в волосы цветочные веночки, играли, пели. Манили к себе запоздалого странника, околдовывали своею красотою. Заставляли его устремляться к ним – искать их, преодолевая тридевять стран, побуждали его на подвиги. Человек тогда находился на природе, у природы он приобретал героический дух, величие души. Теперь вырубают священные рощи, уничтожают природу, закапывают древние сказки под стенами города. И всё-таки природа бессмертна, и настанет однажды время, когда природа вернёт стократно свою потерянную красоту, и в человеке родится новый и небывалый героический дух.

Встаём, уже поздний вечер. Блуждаем ещё немного, пока наконец сарайчик сена нас принимает в свой белый тихий покой.

Из комнаты доносится звук гитары. Там девушки сбрасывают с себя тяжесть обыденности, опоясываются светлыми крыльями. Так можно улететь, куда хочется, никакое расстояние не далеко, когда вокруг музыка и когда молод ты сам.

Ночь такая белая, чистая. Из-за приоткрытых дверей заглядывает беспредельность.

И опять ранним утром набрасываем на плечи рюкзак. Такова судьба странника: лишь успел вглядеться в другого, приходит час, и опять надо расставаться. Приходится носить с собою грусть от одной двери до другой. И всё-таки – взяв с собою от каждого какой-то дар, что-то дорогое, красивое.

Отправляемся дальше по берегу озера Пилскалнс через заросли ольхи и орешника. Под ними много большой красной земляники. Человек их забыл, зверь не любит. Колокольчики синевою ослепляют глаза.

Бродим по озеру и собираем ракушки. Сколь много их! Когда-то здесь находили и жемчужины.

Озеро узкое как река, но длинное. Идём час, ещё нет конца. Нас сопровождает невыразимая синева. Кто же окрашивает летом все воды столь синими, голубыми, сияющими? Небо с солнцем тогда ходят по земле, наполняют глубины синевою, деревьям дают яркую зелень, раскрашивают цветы радугой.

Наконец, долго побродив по чаще, находим тропинку к городищу. Три стороны застланы деревянными стенами. Только в одной через раздвинутые ветви появляется опять озёрная сказка. Там Дзерве, Клотыньш, Корнет, Райпулис. И за ними ещё полосы вод, здесь невидимые. Когда-то, кажется, здесь тянулась широкая река, которая позже разделилась: та самая огромная расщелина, которая тянется уже от Апе.

Одиноко и красиво здесь, где столько седых берёз. Тоска дымится в воздухе. Каждый год сюда из округа собираются крестьяне петь на летние праздники. Зажигают костры, развесив венки на ветвях. И мощная песня уносится в воздух. Но века слушают и молчат.

И дальше опять холмы, холмы. Одна красота ярче другой. Потому ли дана красота людям, чтобы они там увидели себя, свою совесть? Но тогда люди должны быть божественными. Почему красота не мчится огненной бурей через человеческую душу, или как священная тишина? И если это зажигает глаза, то лишь на мгновение. Всё-таки есть люди, над которыми власть красоты остаётся долго, на всю жизнь. Это пахарь, отец Индрану – художник, – который всё бытие чувствует как себя: ему болит каждая ветка, которую он случайно сломал. Но сколько таких, кто всё ещё видит мир как божественный образ, но не как ломоть хлеба?

Между Томуле или Шкаунаце и озером Райпулю на пригорке крестьянин строит дом. Двое сходятся, создают себе новую родину. Пусть горько, трудно. И всё же! С утра, сбросив сон с глаз, открываешь двери: синева озёр в твоих глазах. И там берёзовые рощи, там сияющие горизонты. Эх, стоит бороться, пропахивать борозды одну за другой, палить спину на солнце.

Идём по узкой просеке через холмы и луг. Извилисто течет узкая, узкая речка, ополоскав улитки. Не знаю, почему, но она долго нас притягивает к себе. Позже узнали, что её зовут Жемчужная речка. Достигаем озеро Балтыня, весь в окружении тёмных больших деревьев, как брошенный лесной колодец, потом по тропинке через лес в глубоком овраге находим мельницу Лакнес. Озеро здесь среди круч как сосуд с вином, полный до краёв. Неподвижное, странное, извечное. Вода бьёт через мельничное колесо, звуки однообразно зависают в тихом воздухе. Столь чудно, хорошо здесь. Когда отправляемся дальше, душа трепещет как струны. Могли бы здесь остаться, или где-то в другом месте, хотя бы на неделю, год. И Бог лишь знает, что там, куда мы идём, и почему мы туда идём. Грустно. Опять мы уже у озера Райпуля: там же Мишас, село на краю озера. Странно: где дома более бедные, там люди более приветливые. Как бы больше души у них.

Трудно было уснуть эту ночь. Во всех жилах трепетала красота, душа ныла, полная чего-то невыразимого.

Наконец мы уже на шоссе. И здесь из холма в холм. Гора Ромаша, гора Солнца, кто может всех назвать. И вдруг, столь внезапно, неожиданно вырастает перед нами белая башня церкви Апукалнса.

Большак ведет на холм, на самую вершину. И чем выше поднимаемся, тем шире ландшафт. В гору подниматься можно чуть ли не всю жизнь: если тело устаёт, дух становится всё легче.

С какими чувствами сюда столетиями приходили люди молиться Богу, – здесь, где облака так близко.

В этом месте, где небесные высоты касаются земли, где облака почивают на верхушках деревьев, над необъятными борами, полями и лугами поднимается чистая белая церквушка, – как бы некая весть миру, слово радости. Издали как ангел с белыми сложенными крыльями.

Как хорошо на горе: всё можно видеть. Путнику, кто спросит тебя указать дорогу, не говори: идите направо или налево. Но заведи его на самое высокое место и скажи: видите, там идёт дорога, и там пастушья тропа за этой рощей, и там за этой горою будет другая дорога, которая приведёт вас в правильное место.

Рядом с церковью кладбище, настоящее деревенское место почивания. Кладбище: сад воспоминаний. Вот старушка согбенная склонилась у могилы сына. Здесь старик, положив шапку на крест, с глазами полных слёз, молится. Здесь идёт молодая мать, белый платок спущен глубоко над глазами, одна, совершенно одна. Здесь деревенская девица, неуклюжими шагами, несёт в носовом платке завёрнутый веночек из васильков своему возлюбленному.

Вечером украшают церковь берёзками. Завтра воскресенье, будет конфирмация детей. Звонарь как раз ставит свечи в подсвечники, когда входим. Потом он вешает гирлянды листьев дуба. Там же сложены берёзки.

И когда всё сделано, он поднимается на башню и колокольным звоном предвещает канун праздника. Как звуки колокола улетают в поднебесье! Как это увлекает за собой человека, поднимает, зажигает его всего, а потом опять бросает в беспредельную тишину.

Рано утром отправляемся к горе Делиньш, к одному из самых высоких холмов Латвии. Один край продолговатый – покрыт нивой хлебов. Второй – весь в деревьях. Вся окрестность утопает как в круговых полосах: нивы цветов, рощи. Среди холмов белые луга. Но издали сквозь голубую дымку таинственно спокойное сверкает озеро Алукснес.

Местный пастор большой любитель музыки. Он сам создал духовой оркестр, который и воскресным утром с башни поздравлял молодёжь, пришедшую на конфирмацию.

Когда я пригляделся к сияюще белой, на солнце сверкающей одежде, в торжественные лица, я на мгновение почувствовал, как глубоки ещё устремления, какой таинственный трепет ещё у молодёжи. Как она жаждет чистоты, доброты, жаждет божественной мудрости. Но когда в жизни это хорошее сразу не достичь, нередко она одурманивает себя и фальшью. Кто освободит, поднимет молодёжь! – Придут молодые люди домой из церкви, повесят свои белые крылья у стены, чтобы больше никогда их не надевать, откроют тяжёлую дверь в жизнь, в незнании остановятся: куда идти, как жить? Никто этому не учил, и те, кто вокруг, спутники, сами ходят на ощупь в неясных предчувствиях. Кто покажет единственный правильный путь, чтобы никогда не сомневаться? Кто даст душе в жизни лёгкость пчелы, ясность солнца? Чаша всё наполняется, всегда и всегда: в школах, в конфирмации, из книг, но дух ещё больше преисполнен жаждой. Это потому, что нет никого, кто дал бы настоящее утоление жажды. Это потому, что вместо живого хлеба и живой воды душе молодёжи дают высохшие цветы – догмы: не убий, не лги, не преступи супружество! Как просто так задавать по катехизису: возьми, выучи то и то. Но дитя человеческое ведь очень хочет учиться сперва у самого учителя, у живого человека, увлечься его духом, наблюдать в нём суть того, что он жаждет. Хоть бы вы знали, хоть бы вы это поняли, вы, от которых дитя ждёт больше чем от матери, из рук которого он жаждет получить нечто большее чем любовь! Но дитя человеческое, поев за одним столом с вами, ломая один ломоть хлеба с вами, уходит всё-таки голодным как прежде. И часто уходит, чтобы свою душу охлаждать в болотной воде и в угаре.

*

Какой вечер меня ожидал на башне водонапорной в Рудачи! Над садами и холмами бесконечное сияние заката. Как горит мир! Кажется, что кровоточит сердце мира.

Является ли основой нашего существования красное – трагическое, или голубое – радостное? Почему одни, пророки, с просветлёнными глазами говорят: Всё, всё является радостью! Божественное опьянило радостью пространство! И другие в грустных мыслях шепчут: Нет, мир это борьба, борьба на жизнь и смерть; есть в нём и радость, но еще большая грусть его поглощает. Если рождаются могущественные ликования, то и страданиям нет конца.

Расступитесь, алые небеса! Исчезнет величественное сияние, и все краски сольются в могущественном единстве воедино, ночью. И у ночи нет ни хорошего, ни плохого, ни тьмы, ни света, она заполняет междузвёздные сферы, она видна и светла для духа.

Я сидел на башне и мне казалось, что я – язык могучего всемирного колокола, в куполе мира. И мне казалось, что этот язык звеня, порывисто мчится к крыше беспредельности и рассыпается на звуки и сливается с тьмою небытия, чтобы вновь тогда вернуться в себя, в своё сознание. Так я мчусь из бытия в небытие, и стихии кружатся вокруг меня как накалённый пар, но я всё же остаюсь вечно незатронутым сам в себе.

И там промелькают рощи, и воды сверкают в низинах, и тёмные силуэты зданий, и ещё более неразличимые образы среди них. Дитя человеческое, куда лежит твой путь? Между зубами вечности: между двумя смертями ты дышишь, крохотный и слабенький, не спрашивай, почему, и не ищи дороги вверх.

В ЛЕДУРГЕ

Были зелёные сумерки, когда спустились с холма дворца Сигулды в овраг. Нас окутала тёплая, удивительно нежная волна воздуха. Чем ниже спускались, тем свежее воздух дышал в лицо.

Тропинка вилась в темноту. Ветви деревьев обняли нас как руки вечности. Внизу говорила, блистала река Гауя. Было так тихо. Где-то негромко запел соловей. В душе влился мёд. Он капал из темноты, с деревьев, от земли, из потока ароматов и дыхание напилось горячим паром. Хотелось прижаться к дереву, слиться с немым стволом.

И вдруг наверху, на холме кто-то запел: лирично, пронзительно, ярко. К голосу присоединились ещё другие. Серебро изливалось в воздухе.

Я посмотрел. Где-то наверху под орешником мелькали белые силуэты. Кружились в танце, пели. Целый ряд песен одна за другой наполняли ночь. Падали как золотые капли в темноту.

Я сидел и смотрел ночи в глаза.

И вдруг внизу загудел другой голос: сильный, мужественный. Кто-то правил лодкой и его жизненность всколыхнуло воздух и воды.

Я мчался вперёд через кусты, через стены трав. Ветки цапались в мои волосы, одежду, ноги увязали в мокрой земле, но я чувствовал какой-то огонь в себе, который нёс меня через бесконечность. Я сам стал природой, цвёл с её ветвями, мои руки тянулись как хмель вокруг всего, вплелись во всё как сильные корни. Но душа звучала и бурлила как фонтан, только что вырвавшийся из земной груди.

Как хорошо быть!

*

Утром, только что проснувшись, мы отправились дальше. За Сигулдой вся красота природы постепенно терялась. Дорога вела через серенький, солнцем выжженный лесок. По пути зашли в Инциемс в замок Виктора Эглиша. Всё послеобеденное время провели с поэтом около дикой Браслы, с её крутыми, красными каменистыми берегами, с буйствующими течениями.

И в утреннюю рань опять дальше. На этот раз дорогу опоясывают волнующиеся нивы хлеба, льняные поля. Луга сияют на солнце. Каждая тропинка усеяна цветами.

Наконец издали с холма сверкает навстречу шпиль церкви. Входим в Ледургу как в воскресенье. На обочине красное, в зелени затаённое здание волостного управления.

Потом по правой стороне выплывает зеркало озера. И там же и кабак, и церковь. И перед церковью небольшая красивая изба, куда мы отправляемся в гости.

Окружает новый, только что сплетённый палисадник. Цветочные клумбы тщательно ухоженные. Над головой зашумел клён, как бы благословляя приходящего.

Стоим, смотрим. Какое спокойствие повсюду: на зелёной земле и наверху, в синем небесном куполе.

Наконец зашуршали шаги. Молодая девушка выбегает из комнаты. Светлые льняные золотистые волосы развевает ветер. На лице столько света! Как солнышко светит – всё солнце неба перешло в черты лица девушки.

Входим в комнату. Всё в цветах! На полу, в вазах на столе. Охапки маргариток. Незабудки, ночные фиалки. Плетёные кресла, белые занавески.

Когда она сюда пришла жить, всё было разорено. Сама всё привела в порядок.

Отдохнув идём знакомиться с Ледургой. Хотим попасть на церковный двор. Врата закрыты. В одном месте окружающий вал чуть разрушен, переступаем, и нас обнимают тихие, благие тени берёз. Дверь закрыта, язык колокола немой, но почему такое воскресное чувство везде?

– О, здесь же сердце природы, – весело начинает девушка. Здесь цивилизация столь далеко. Здесь имеются люди, душа которых как воскресенье, приветливо мудрая и светлая.

– Но бывают тут и плохие люди, она делает примечание, становясь серьёзной.

– Всё-таки, неужели человек вообще бывает злым? – она продолжает. – Если он что-то сотворит, то из-за мгновенного бессилия или душевной болезни. Если он был бы здоров, тогда он это не сделал бы. Помню, на уроках конфирмации пастор велел нам выразить мысли: существует ли грех? Я тогда написала, что нет грешных, имеются только больные. Не наказывать надо, но лечить.

Она замолкает, голову скрывая в одеяле для трав. Потом, посмотрев вверх, развивает дальше свою мысль:

– Как мы тогда тосковали по тому дню, часу, когда нас примут в конфирмацию. Накануне мы, девушки, до поздней ночи собирали белые маргаритки. Много нам их нужно было. Большой крест алтаря мы украсили белым, в одних цветах. И ещё другими цветами покрыли место алтаря. Но сам стол причастия обвивали белыми розами. Красиво это было. Когда входили в церковь, одна озорница приколола к груди священника розу. Он ничего не сказал. Только улыбнулся. Никогда не чувствовала такую божественность, как тогда. Еле совладела слезы. На балконе церкви расположился оркестр, и когда мы входили, начал играть, а приход подпевал: «Возьми меня за руку и веди меня!...» Дыхание остановилось в груди. Казалось, небеса склонились над землёю, взяли меня в свои ангельские объятия и унесли высоко, высоко. Когда я после отправилась домой, весь мир мне казался в цветущих розах.