Рихард Рудзитис. Записи пилигрима (стр. 1 )

Рихард Рудзитис

Записи пилигрима

(1929)

Введение

Поэта и философа Рихарда Яковлевича Рудзитиса () всю жизнь интересовали основные законы жизни. Девятилетним мальчиком он пишет Льву Толстому, позже Р. Тагору, Р. Роллану. Студентом он приобретает Библию на пяти языках, чтобы сравнивать основные тезисы. Его учителя в гимназии Лудис Берзиньш, в университете – Карлис Кундзиньш. Непреодолимым становится интерес к литературе и мыслям Востока.

Труд «Записи пилигрима» впервые вышел в 1929 г. на латышском языке в издательстве Яниса Рапы. Тогда эту книгу раскупили за две недели. Но в советское время она была запрещена из-за заглавия. Книга написана как дневник, когда автор путешествовал вместе с супругой и в одиночку по родным краям Латвии в 20-ые годы прошлого века. Это поэтическая, философская книга, где автор описывает более существенное в душе, во взглядах человека. Книга на самом деле является паломничеством по родным краям Латвии. Неудержимое стремление автора к красоте и чистоте в природе и человеке насыщает весь этот труд. В последней части книги паломничество продолжается по главным городам Европы, вершины и бездны которых автор показывает с необычным мерилом сердечной чистоты. Автор вводит нас в мир искусства и даёт посмотреть на суть всех явлений – смотреть глазами сердца.

Перевод на русский язык осуществила Г. Рудзите.

(От редакции, 2013 г.)

________________________

Простор, простор! в груди болит

Небывалым, вечным.

Бог спускается по радуге на землю

Чтоб побыть у красоты земной, к земным ошибкам.

По Латвии

У каждой религии раньше было и ещё существует какое-то священное место, которое она выбрала колыбелью своих вечных устремлений. Туда и отправлялись в паломничество неисчислимые толпы людей приобрести в священном месте спасение. Сколько пилигримов не целовали стены Иерусалима, или плакали от радости, издали увидев вместе с Тангейзером величественные купола Римских храмов. В то время как большинство троп паломничества христиан уже зарастают травами, арабы всё ещё отправляются через холмы пустыни в Мекку к месту своего пророка, и индусы миллионами собираются в Варанаси, покрывая широкие берега реки Ганги. Людям современной культуры уже нет объединяющей религии, одного храма. Образ религиозного поклонения столь разнообразный, что можно сказать, – в известной мере у каждого человека есть своя религия. Всё-таки в одном люди понимают друг друга – в жажде красоты, гонимые этим устремлением, они бродят по храмам красоты своей родины и чужих стран, возвращаясь в себя, и опять отправляясь в новые хождения, эти путешествия часто полны таких чувств радости и озарения, что они превращаются в настоящее паломничество. И мне хотелось бы, чтобы путешествия к самым красивым местам природы всегда были бы таким путём истинного пилигрима, кто в вечном устремлении жаждет увидеть стены Иерусалима, а не лёгкой увеселительной поездкой. Только тогда стоит путешествовать, только тогда путешествие является радостью, высшим блаженством.

Теперь путешествия становятся модными и у нас. Немало экскурсантов, которые отправляются в заграницей. Видим и группы школьников странствующих по просторам Латвии. Всё ещё редко, но ходят и отдельные путешественники. Но любви к путешествию мы ещё много должны учиться. Радостно видеть, когда, например, в один Альпийский городок приходит группа школьников с непокрытыми головами, в руках дорожные палки, рюкзаки на плечах, играют и поют – почти как маленькие покорители гор. Но где так можно познать родину и свой народ, как именно всей своей душою и телом прикасаясь к ней – путешествуя! У нас к таким местным экскурсиям ещё не обращают много внимания. Всех волнуют мысли о зарубежных странах. Да, в Альпах, в Италии, там рай. Многие едут туда, не зная и пяти пядей своей родины. И всё-таки те, кто побывали в Германии, в Польше, в северных странах или даже во Франции, каждый признаётся, что наша природа, в известной мере, намного милее. Хотя здесь нет монументальности Альп, нет зелёной ясности горных озёр, всё-таки здесь больше выражается совокупность нежных и лучистых красок. У нас летом каждый уголок земли является чудом. Беспредельность цветов, вариации красок, светящаяся рябь воздуха. Если на юге более яркие краски, более могучие линии, то там нет такой вечно меняющейся поэзии настроений, как у нас. Там деревья даже не сбрасывают листья, но в какой мелодичности красок наряжаются наши леса весною и осенью! И ещё наши закаты солнца, которые горят даже кистью художника в неотразимом переливе красоты! Закаты, каких не бывает в быстро меркнущих небесах юга. И странные многоцветные тональности теней летом. И ночи, дышащие в невыразимом трепете контур, ароматов, переходов!

Да, именно, кто объездил зарубежье, всегда будет признавать, что в Латвии не меньше своеобразной красоты и, что – даже больше чем в некоторых других странах. Наша Сигулда, Кокнесе, Абава, окружность Гайзиня, Апукалнса, Эмбуте, озеро Разнас и т. д., и т. д., всегда будут местами паломничества латышей и других народов. Жаль, что латышский народ сам ещё так мало осознаёт красоту своей страны. Не только потому, что не хватает любви к путешествиям, но – латыши не везде умеют беречь свою красоту. Кто не знает, как часто у нас или в финансовых намерениях, или просто из-за пренебрежения, уничтожают один храм природы за другим. Вырубку лесов ещё можно хоть немного понять, хотя часто некрасиво голыми становятся холмы, овраги, обочины. Но хотя бы поберегли берёзовые рощи, колыбель соловьёв и солнца, которые уже обоготворили во времена наших праотцев, и которые и теперь имеют такую эстетическую благородность, что хотелось бы в каждой из них воздвигнуть алтарь для красоты, Бога. Но и их практичный хозяин уничтожает и рубит в дрова. Мы должны научиться и наше хозяйство и нашу жизнь направлять тоже по просекам красоты. Поставляя в красоте своё существование и свою окрестность, и наш дух становится богаче и красивее, в этом зарубежье нас опередило. Хотя, может быть, там местами культура природы уже столь утончена, что иногда напоминает музей, где каждое растение поставлено искусственно и симметрически. Всё-таки там красота природы ухожена и охранена с величайшей бережностью.

Много для красоты Латвии дала и рука человека. Это относится к нашим древним имениям и дворцам. Роскошны, например, дворцы Баварии, построенные на чудесных Альпийских склонах. Какие там бассейны и фонтаны, какие беседки и аллеи! И всё-таки парки Латвии мне кажутся красивее именно потому, что они не столь музейные, столь декоративно однообразны. Например, в парке имения Шкеде около Кабиле, который находится в глубоком овраге, всё столь первобытно естественно красивое, – старинные дубы, стволы упавших деревьев в высокой траве, речка каменистая, мельница. И за долиной золотистые нивы и льняные поля. Или верстами лиственными деревьями объятая Гауиена, которая своими старинными заросшими прудами, руинами дворца, бурливой, лучистой Гауей связывает к себе путника дольше чем на мгновение. И величественный, в серовато-красном граните высеченный замок Цесвайне, весь в цветущих кронах деревьев. Не менее роскошны дворцы Рембате и Ремте, Межотне и Дурбе. Латвия, погружённая в этих бесчисленных парках, рощах, оврагах, холмах и реках, путнику всё кажется садом дивной красоты.

Приближаясь к природе, соприкасаясь с её красотою, мы все должны взять за пример отца Индранов, дух которого был сросшимся с его родной землёй и её красой. Также в своих взглядах на жизнь мы должны приближаться к индусам, – смотреть на природу, как они, для кого и деревья и животные – братья и близкие, – убить человека или срубить святое дерево им кажется равносильным преступлением против вечной жизни. Священное для них то, что их душа признала красивым, необходимым, обожествляемым.

*

Кто хочет видеть альпийскую Латвию, Латвию с её широкими и гористыми горизонтами, должен отправиться в края Видземские. Из одной высшей вершины Латвии – Гайзиня, далеко видны несколько возвышенностей и холмов, и каждый путешественник долго не сможет оторвать взгляд от этого края озёр, холмов и рощей. Лаздона, Берзауне, Девиена с тремя горными вершинами – Гайзинем, горами Пелну и Бакужу, и Вецпиебалга с Клетс и Брегжу, и многими другими вершинами. И далее за Лиезере, в сторону Цесвайне, угрюмая гора Несаулес, тонущая в глухих болотах. Потом эта вереница озёр, которые один другого меньше и красивее. Инесис с семеро островками, Алаукст, – много имён, один другого более зеркальные, чудесные. Дороги здесь вьются извилисто, волнисто – ввысь и вниз, через яркие нивы, рощи и травянистые низины. Для округа характерные потускневшие, седые домики, клети, сараи сена, все как одного кроя похожие, ветхие от старости и разбросанные по лугам. Вершины сами по себе не слишком высокие, гораздо круче нам кажется, например, городище в Сигулде, но вместе с окружающей возвышенностью они намного превышают почти все другие холмы Латвии. Всё же крестьянину эта холмистая земля создаёт много хлопот. Не просто подняться лошади по скату или тащить плуг по откосу вниз. Но тяжёлая, утомительная работа сделала здесь крестьянина настоящим человеком природы, и я нигде не встречал столь любезных и сердечных людей, как здесь. Чем ближе к большому городу, тем люди становятся более нервными, подозрительными и менее гостеприимными. Но здесь ещё культура природы, здесь человек живёт вместе с природой в сопровождении солнца, потому вдвойне радость путешествовать по этому округу.

Странствуя по Латвии, очень милы мне всегда были белые деревенские церквушки, которые кажутся полным противопоставлением деревенской жизни. Насколько она однообразна, полная забот, серая, столько эти Божьи храмы чисто белые, лёгкие, столь прозрачные, что это странно для глаз горожанина, кто привык к угрюмым и тёмным, таинственным сводам церквей. Как охотно, проходя мимо этих деревенских церквей, я всегда поднимался на камень у окна и на мгновение всматривался в их белые хоромы, вдыхая их покой и священную ясность. И в каждой из них есть и что-то своеобразное и своё. В церкви Лезере амвон находится над алтарём; это кажется странно непривыкшему. И красивые двухэтажные окна, внизу вытянутый квадрат, наверху – круглый. Дзербенская церковь с куполом в византийском стиле, с четырьмя колоннами на фасаде. Что-то своеобразное, характерное, что остаётся в памяти, имеется также в каждой другой, которую мне удалось посмотреть. Да, что за деревня эта была бы раньше, без этой белой церквушки Порука! И также ещё теперь для крестьянина церквушки часто единственные храмы искусства и вечности. Проезжая мимо их, возрождаются более вечные, более глубокие, более ясные мысли. Церквушки напоминают труженику, погружённому в ежедневную работу, что имеется ещё и воскресенье, – есть ещё какой-то другой мир вне материальной жизни. Взглядом встречая шпиль колокольни, его глаза неосознанно обращаются вверх, к звёздам. И уходя в звёздное величие, он видит свою жизнь такую несовершенную, что начинает тосковать по совершенству и красоте и на Земле.

Эти белые, белые церквушки! В рабочие дни они тихие как пчелиные улья, оставленные пчелиным роем. Но эта тишина, что здесь копилась днями, по воскресным утрам охватывает человека странным, невыразимым благоговением и смирением. Деревенские старушки раз в неделю наряжаются в белые платочки. Раз в неделю деревенский человек глубже вслушивается в своё сердце. В церкви он имеет время подумать и о себе, что скажет Богу. Он же пришёл сюда, чтобы положить лучшую долю своей души к ногам Христа. Возьми всё, что имею, и мои ошибки возьми, чтобы я облегчённым мог опять вернуться в серость медлительной жизни! Потому такая сердечность и чистота на всех лицах по воскресным утрам. Недавно мне удалось попасть в одну деревенскую церквушку во время конфирмации. Кружили голову ароматы увядающих цветов и листьев. Белый сумрак был пронизан пламенем свечей. Алтарь и стены украшены цветами, гирляндами, берёзками. Я приближался к алтарю и не мог оторвать глаза от светлого сияния. Девушки в белых лебединых одеяниях опускаются на колени перед сакральным местом. И их лица как полураспустившиеся бутоны, полные таинственного, мечтательного трепета. У некоторых ещё крылья за плечами, могли бы и полететь, если только это признали и верили. Но потом слышу слова пастора освящающих, и мне становится тяжело, и с тихой грустью выхожу. О Боже, почему всё ещё Христа пригвождают к кресту! Церковь столетиями неверно понимала учение Христа, проповедуя его как мрачную религию страданий. Крестоносцы, завоёвывая «язычников» мечом и крестом, принесли им телесное и духовное рабство. Они не пробудили сердца в религиозной свободе, но угнетали в тёмном рабстве грехов. Христос был вестником радости. То, что Он оставил человечеству, было жизнь, любовь, солнце. В этом Он был близок древним латышам, религия которых была религия солнца. Древние латыши поклонялись солнцу, как символу вселенской радости и света. Таким проявлением религиозной радости нам должен был бы быть и праздник молодёжи – конфирмация, таким солнцеобразным путём вверх должна была быть и вся наша жизнь, каждый наш шаг, вздох.

Современный человек как-то уже не умеет радоваться. Даже в деревне, где культура более свободная, естественная, где ещё можно по-настоящему, так от сердца забыться в радости и где каждое мгновение можно почувствовать совершенство жизни. Наша деревня забывает и игры предков, которые сохранены ещё лишь в школах. Древний латыш имел бессчётное количество игр, и потому-то его праздник сиял в радости и в красоте. Видом таких игр были и наши старинные танцы, и загадки, и народные песни. Ритмичной игрой была и работа, что звучала в одних песнях. Пел жёрнов, пела девушка, когда молола. Пели коса, топор, пел пахарь, вспахивая подсеку. Песня превращала жизнь в игру, работу в музыку. Игры древнего латыша были гелиоцентрические, протекали вокруг солнца, как вокруг своего фокуса. В какие только символы не украшали солнце! Солнце было всюду, где была радость и чистосердечие. Символом солнца был веночек молодости девушки, шапка из куницы у парня. От солнца древний латыш запоем черпал радость. Тогда человек был частью солнца и природы. Но постепенно всё изменилось. Что в природе было исключением, то человек со временем сделал законом. Таким исключением в природе было и большинство городской культуры. Город сделался противосилой, которая воевала с природой, порабощала. Город больше не учился у природы, но велел ей присвоить его обычаи. В этой паракультуре города образовалось и что-то красивое, но ещё больше безобразного. Каждая улица крупного города является как бы третьей главою из книги пророка Исайи. Это Вавилон, Содом, много у неё названий. Дыханием его – пар, его кровь – страсти, вожделения. Наряду с ним преобразуется и деревня. Но в деревне ещё столь много сильных и свежих импульсов жизни, что не так скоро их вычерпать или потушить. Там ещё под поверхностью явлений хранится вся непорочность и красота мира. Туда ещё и горожанин отправится в школу. Вновь и вновь он вернётся в храм природы, чтобы молиться Вечно Прекрасному. Он будет искать там источник жизни, который его освятил бы, который возродил бы в нём нового человека. Особенно теперь, на перепутье нового мира, туда непрестанно отправятся толпы пилигримов, чтобы в прекрасном видении природы найти для себя новый Иерусалим или Мекку.

*

Нет человека, кто чувствовал бы себя столь ничтожным, как художник, когда он всматривается в сущность красоты. Все средства выражения: краски, звуки, слова для него звучат настолько невыразимо убогими, чтобы отражать ту исполинскую красоту, которой он поклоняется в природе, и которую он жаждет воплотить в образ искусства. Краски и слова могут изобразить только форму и черты этой красоты, но как мало они могут дать человеку из самого дыхания красоты, душу. Единственно в звуках, в музыке мы более непосредственно и более глубже чувствуем сущность прекрасного, нюансы речи, о чём говорит дух вечно прекрасного. Всё-таки музыка, как искусство неуловимых чувств, не может говорить в очертаниях, поэтому художник, чтобы достичь совершенство искусства, должен объединить язык звуков с искусствами, которые изображают очертания души и ощутимого – с живописью и поэзией. И может быть в будущем появится такой мастер, который будет синтезировать принципы звука, красок и поэзии и создаст творчество, где не дышала бы тенистая иллюзия, но – сама сущность красоты.

Тоска по такому искусству всегда меня беспокоит, когда я хожу пилигримом по просторам цветущей красоты Латвии. Если я, например, пробовал бы описать и выразить июльский закат солнца, – не хватало бы красок и слов. Насколько мелодично сверкающи сами цвета, их переходы и смены! Как в дуге радуги меняется игра красок на закатном небе! Пурпур, фиолетовый, тающий в чистом золоте, золотисто зелёный, ярко зелёный, зелёно-синий, пока весь горизонт неба становится прозрачно голубым, синим, где как капли росы рассыпаны звёзды. Особенно многообразны лучисты летние краски, когда на каждой ветке гнездится солнце. В тысяча нюансах эти солнцем разлитые цвета, полутона, полутени. Язык одной тени столь богат. Меняясь солнцу, меняются и цвета теней деревьев. И у каждого дерева они разные, более нежные.

Луга в июне: разве они все не являются тканные покровы нитями музыки? Одно поле зеленовато-белое – в ромашках или в маргаритках. Второе – в синих колокольчиках; третье – в коричневый щавель или в красный клевер, или в золотистые лютики. И бывают поля, где все краски мира; кажется: там засыпано звёздами. Днём они покидают Плеяды, чтобы украсить землю во всём Соломоновом величии.

И потом эти невыражаемые гаммы осенних красок в природе! Самые красивые осенью клёны – вишнёво красные, золотисто жёлтые или желтовато зелёные. Рябина со своими гроздями ягод издали кажется совсем зардела. Берёзы уже рано становятся светло жёлтыми, пока ясень и орешник сохраняют постоянный бледно зеленоватый цвет. Дубы – самые странные деревья, их одежда часто пёстрая как у дятла, некоторые листья коричневые, другие зелёные, пока всё не превращается в буроватость. Единственно чёрная ольха дольше всех остаётся зелёной, и она и тёмные ели красивыми пятнами выделяются на жёлтом фоне. Такое чудесное осеннее зрелище я наблюдал на холмах Эмбуты и в низине Гауи на горе Сигулды, где менялись смеющиеся золотые берёзы с бархатом елей, но внизу стелилась ярко зелёной пряжей мурава. Природа осенью как огонь воспламеняется во всей своей красе, чтобы потом опять истлеть в углях.

Всматриваясь в сверкающие перемены красок природы, мне часто казалось, что я слышу какую-то музыку, что-то неуловимо мелодичное, как бы бледные отзвуки какого-то космического и вечного оркестра. Тогда я сам наполняюсь дивным, сладким шелестом; мне кажется, что всё вокруг меня вьётся в чудных настроях, и я сам являюсь гирляндой золотистых полутонов, которая всем трепетом души, всей своей сущностью стремится включиться в ритм вечной гармонии природы.

*

Каждый, кто духовно устал и заболел меланхолией в стенах города, пусть берёт свой рюкзак на плечи и отправляется пилигримом по полям и холмам Латвии, с ясным и приподнятым духом вдыхая и поклоняясь её красоте, и он вернётся с новой силой и новой жизнерадостью наполненный.

В ЭМБУТЕ

Бывают мгновения, когда человек сам себе становится обузой, когда ему хочется сбросить всего себя, всё показное в себе, всё, что привили ему отложения столетий, и стать свободным. Такие мгновения бывают, когда он после более долгого городского плена опять возвращается в природу. Какая головокружительная радость тогда всей сущностью прижаться к божественной зелёной земле, или горячими щеками касаться мокрого мха старого дерева. Странное чудо это, которое самых чопорных дам на природе делает детьми, цивилизованному человеку даёт стать «дикарём», возрождает каждого хоть на мгновение. Природа – храм, где человек скорее всего приобретает свой этический катарсис. – Почему мы не растём около вечных источников? Почему все наши школы не находятся на природе: в больших садах, цветущих полях, холмах? Ребёнок должен расти в природе, но не рядом с нею, как теперь принято. Он должен расцвести на солнце, а не в угрюмых стенах. Пусть он знает лишь один – свой материнский язык, но он должен научиться также языки цветов, солнца и ветра; чтобы потом солнце и красота сопутствовали ему в жизни.

Осенью все дороги «слезами плачут», и одинокий пеший путешественник чувствует себя более счастливым, оставив свой рюкзак до следующей весны, чем брести по осенним трудно проходимым местам. Также моё паломничество в Эмбуте происходило в день, когда все божественные стихии ходили по земле. И всё-таки, когда, несколько часов провёл в комнате ожиданий на станции, наконец я ещё при свете выбрался на дорогу, хотя моросил мелкий дождь, чувствовал себя больше чем хорошо. Несколько вёрст за станцией по дороге, так сказать, совсем нечаянно, нашли церквушку Батес, которую знал по рассказам довольно давно, но не думал, что она именно здесь может быть. Это одна из более типичных деревенских церквушек, какую я видал. Она же построена лишь около 1630 г., но столь малюсенькая и архаически седая, как со времён языческих. И вокруг такое же малюсенькое кладбище, наверно для священников, где под листвою старых дубов мы ждали, пока начнётся богослужение. У церквушки очень большие окна, напротив дверь, кованная громадными гвоздями, столь маленькая, что входя мы должны низко наклониться, – может быть потому, чтобы посетителям уже внешне привить чувства смирения. Изнутри примечательна орнаментами алтаря, резьбой по дереву, и образами святых, ряд которых украшают балкон.

И теперь мы заметили, что попали на праздник жатвы, уборки урожая. На алтаре поставлены снопы колосьев, один такой побольше ещё на земле; но когда мы вошли, одна старушка внесла две головки капусты, и, старательно постелив тонкую бумагу, положила на алтаре, и после ещё другая – яблоко побольше. Может быть это сохранилось из обычаев наших предков, потому что они также для своего Боженьки и душ умерших клали всякие дары на жертвенник. И всё-таки это шло от сердца, и мне хотелось поцеловать руку этой седой матушки, которая положила то большое яблоко на алтарь – может быть как вдова в притче Христовой, которая из своего малого имущества дала больше чем богатые.

После церкви мы посетили санаторий служащих в Бате. Само здание, когда-то имение Батес, современное красивое здание, окутано чудесным красным виноградом. Сказочно красивая вся окрестность с садом, глубоким оврагом, рощами, источником и «Сердцем Баты». И жёлтые осенние листья, кружась около нас в вихре, своим безумием красоты ещё долго будут мутить мои глаза.

И опять перед нами вились «близкие и дальние тропинки». Упрямо нас всё время сопровождал дождик, и когда мы вблизи Эмбуте наконец зашли в дом собрания баптистов спросить насчёт дороги, мы уже были насквозь промокшие. Богослужение уже только что кончилось, и старенькие бабушки где-то в углу горячо еще дебатировали, и одна, более бойкая, сведущая, поучающим голосом им что-то объясняла. Но из соседних помещений звучали хоралы репетиции хора. Так мы нашли истинную дорогу, и когда мы наконец поднялись в гору хутора Павару, нам открылась вся Эмбуте во всей красоте в тумане. Мы искали приют в той самой усадьбе, и наш воскресный вечер прошёл высыхая у потрескивающего огня очага и слушая его головокружительные сказки. Здесь было так хорошо, хорошо, несмотря на то, что с наружи дома над горою ходила буря, и небо смешалось с землёю. Этот священный деревенский покой, – кто же подобно Поруку не почувствовал себя в нём облагороженным, не чувствовал тоску по чистоте сердца и красоте! Вся душа в этом спокойствии кажется окрылённой, звучащей, и каждое дыхание жизни как капли мёда падают на струны, говорит золотыми аккордами в неосознанных глубинах души. И этот деревенский старик, рассказывающий о своих хлопотах, которых так много, и такие трудные они. И деревенская старушка, чьи руки и ноги всегда в движении, как прядильные катушки. И эта деревенская девушка, которая так любит цветы, у самой невинная душа цветка. У неё в саду удивительно много осенних георгин и астр. Она ухаживает за ними и выращивает их, и живёт и расцветает вместе с ними. И не осознавая цветёт красотою, и сама как цветок, ждёт кто восхищался бы ею.

Когда с утра встал и вышел в покрытый росою сад, мой взгляд невольно пал вниз, где в чистом утреннем тумане дремала родина Индулиса [Герой Райниса – Г. Р.].

Берём рюкзаки на плечи и направляемся по круче вниз, к дубравам и ясеневым рощам в низине. Осень ходит по верхушкам деревьев, осыпает ветви, и всё окутывает в золото и пурпур. Прекрасна жёлтая лиственная кровля над головой, но ещё более красивая земля под ногами. Земля как чудесный ковёр в мусульманском храме. Надо только чуть прикрывать глаза, говорит мой товарищ, и земля покажется ещё более сказочной. Садимся на камень, покрытый зеленым мхом, и вдруг с небес вырывается целый поток света и половодьем покрывает нас и деревья, и многоцветную землю, всё, всё. Как в свете солнца всё изменяется, становится более прекрасным, более крылатым, прозрачным. «Если бы я могла эту теплоту солнца сохранить на всю зиму», слышу рядом вздох, но осень расточает над мною свою золотую улыбку, и это так хорошо. Идём дальше, изготавливаем длинные палки орешника, и ноги вязнут земле, и мокрые листья шуршат под ногами.

Наконец мы достигли холм Индулиса. У холма по обеим сторонам два вала, но одну сторону полностью окружает бурная речка Эмбуте. В народе рассказывают, что 700 лет назад здесь стоял деревянный замок вождя Индулиса, и он велел выкопать валы, которые сделали замок непокоримым. Сама гора поросла удивительно крупными орешниками и ясеню, светло зелёно-жёлтые листья которых переливаются как изумруд на солнце.

Рядом с горою Индулиса, внизу над речкою, простирается длинная, узкая Чёртовая дамба, которая на самом деле кажется искусственно созданной, и там же танцевальная площадка, куда заезжают и гости из Лиепаи. И немного дальше возвышается Волкова гора, рядом с которой как огромная щелина Волковый овраг, узкий, заваленный стволами деревьев, поросший седым мхом, папоротником, с ручейком в середине. Могучие замшелые ели заслоняют небо. Выходя из оврага, мы уже вскоре находимся у церквушки Эмбуты, которая стоит спиною к воротам. И ниже гора Рыцарей с развалинами немецкого дворца, который сгорел лишь два года назад. Эта земля вся полна тайн, сотни поколений топтали её, и здесь из каждого мельчайшего камешка говорит история своим языком.

Мой самый крылатый привет краю мечтаний и любви Индулиса и Арии. Осеннее золото оставило свою часть и в моей душе, и мне кажется, что его хватит до следующего лета.

В ЯУНПИЛСЕ И В ДОБЕЛЕ

Июньская ночь! Какую сладкую, чудесную власть имеют твои объятия. Цветут деревья, трава, цветёт душа, цветёт кровь. От каждой пылинки поднимается тоска по цветению.

Брожу по Яунпилскому парку вдоль обрыва речки и мне кажется, что меня нежно несут крылатые руки. Под могучей сенью деревьев так вечно, так блаженно робко. Ночная тишина пламенем расцветает во мне. Каждую клеточку накаливает, очищает и перерождает. Душа улетает из телесной скованности как птица из гнезда, ныряет в сладкую тьму жизни, тоскует, горит, моляще зовёт...

Как жизнь превращает человека. Хотя близко к природе, он всё же забывает смотреть на всё глазами природы. Он всё может воспринимать лишь с точки зрения своей узкой жизни. Как мало людей, с которыми можно стать как ребёнок, прост, свободен и бесконечно правдив.

Это молодёжь, с которой можно поговорить о всём, что на сердце. Это деревенские девушки, полные невыраженных мечтаний, тоски, красоты. Некоторые – как росистый цветок, как листок, на котором скопилась чистая дождевая вода. Она любит ходить одна в цветущие ночи по краю ручья, по рощам, по лугам, рвать цветы, плести их в веночек, босые ноги омыть в утренней росе; и нести свои мечты, хранимые глубоко в сердце, как святыню, которую ни день, ни ночь не имеют права знать. И эти мечты столь белые, чистосердечные, сказочные. Нежданно-негаданно, однажды придёт Он, Сильный, Красивый, возьмёт её в свои чудные руки, поднимет в своей любви между беспредельностью и землёй. Она не знает, кому она верит, но она верит всем своим существом, её мечтаниям нет границ, они цветут как сад, где гуляет солнце и рои пчёл. Она чувствует себя столь одинокой, и ночь для неё единственный, самый близкий друг, и это только ночь слышит, о ком она так тоскует, имя которого у неё на губах.

Окрестность Яунпилса сама по себе не очень красива, лишь статный замок с красивым парком и церковью и усадьбой пастора привлекая влечёт. Яркий и холм Каратаву, древнее латышское городище – несколько вёрст за замком, и холм Эллес, весь утопающий в берёзовых рощах.

Недалеко от холма Каратаву, у хутора Лиелапсаую, с берегами, заросшими лесами, лежит озеро Апсаую. Солнце над рощами играла в волнах, когда мы плыли по озеру на лодке, с песнями, смеясь и радуясь. В светлом переливе воды, казалось, танцевал с нами весь голубой простор неба.

Уже ночь, когда мы у церкви усадьбы Анна. Сладкая медовая тишь под деревьями, окружающими церковь. Воля человека теряет власть над собою в такую ночь. Вход в церковь закрывают огромные вязы и липы, у ног которых полуразрушенный седой вал камней. Внизу рослые заросли ольхи, где головокружительно соревнуется хор соловьёв. Как хорошо брести по длинной, влажной от дождя траве и чувствовать тёплую влагу вокруг себя, и впитывать телом и духом аромат сирени. Церковный сад настоящий храм сирени и акаций. Природа украшена богаче чем самые роскошные храмы. Воздух как бы насыщен благовониями: маслами, ладаном, фимиамом. В церковном саду старые могилы, и другое кладбище напротив, через дорогу, также погруженное в сирени, заросшее акациями, цветущими деревьями, кустами цветов. Я ещё в своей жизни не испытывал то чудо ароматов, то волшебство красочности цветов, что в этих нескольких мгновениях около церкви усадьбы Анна. Хотя бы строители церквей прежде всего позаботились бы, чтобы вокруг церкви всегда цвели цветы и деревья, тогда человек сам когда-то поймёт неосознанно, что истинный храм божий должен быть построен не из камня и дерева, но он уже имеется в каждом месте, где человек переживает, испытывает божественную красоту.

Отправляемся дальше. Уже издали впереди слышно, как рычит водяная мельница. Около шлюз под мостом вода в каменистой реке Берзе разлетается в белую брильянтовую пену. И над нею огромные цветущие каштаны. Вдали кукушка закуковала. Одиноко звучит голос коростели. Белый туман поднимается где более низменные пологие места, по утрам уже нежный рассвет.

Рано утром входим в Добеле. Для нас неожиданность – руины замка, которые оставляют мощное впечатление. Сравнивая с этими, все другие, которые я видел, кажутся незначительными. В овраге Берзе звучат трели обезумевших соловьёв. Уже середина дня, столь усталый духом, ноги едва ходят. Но такой небывалый сладкий дурман в каждой клеточке, в каждой капле крови. Так нежно, так хорошо. Входим в город, седые деревянные домики тонут в сирени, радостно смотреть. Со всех сторон, где только мы не ходим, нам улыбается сиреневое чудо. Голова столь тяжёлая, опьянённая, но глаза не перестают погружаться в эту сказку непостижимых красок.

ОТ СИНЕЙ ГОРЫ В БУРТНИЕКИ И ДИКЛИ

Пролил дождь. Воздух столь свежий, ласкающий. Кажется, каждая пылинка смыта из души: и цивилизация, и цели, и беспокойство, всё, всё лишнее. Мне кажется, я остался теперь один с собою, с неутолимой жаждой жизни. Мне не надо больше ничего, лишь только зелёную землю, и отправляясь пилигримом к ней, я хочу учиться то, что в городе позабыл – жить. Наклонившись на обочине дороги, я попрошу у цветка учить меня своей красоте, у муравья – быть мудрым как он, у пчелы – учить крылатой радости. И опять я почувствую, что я не один, зелёная земля расцветает во мне, и миллиарды существ идут одной дорогой со мною.

С восходом солнца попадаем на Синюю гору. Сквозь глубокие тени ветвей росистых деревьев падает серебро, смарагд, золото нам в глаза, в душу, и мы наполняемся странными, сияющими чувствами. И чем выше поднимаемся через светлую тишину, тем более торжественно нам становится. Синяя гора – гора богов. Здесь когда-то находилась обитель богов, и когда боги покинули это время и пространство, уходя в вечность, люди здесь построили святилища, упоминая и благословляя тех, кто всё ещё в каждом шаге жизни и вздохе не переставали посылать свою помощь и благо. На высшем месте вершины Синей горы, которую всё ещё зовут горой жертвоприношений, когда-то была священная роща, место жертвования кривов-жрецов. Здесь был жертвенник, здесь священный огонь, который светился вдаль милями на всю окрестность. Существуют рассказы, что ещё в прошлом столетии здесь бывали жертвоприношения.

Гора жертвенная теперь поросла могучими пышными липами, орешниками, осинами. От нее видны окрестные ельники и болота, и вдали зеркалистое озеро Буртниеку.

Рядом с жертвенной горой находится тихая гора источника. Имеется такая как впадина, над которой растёт орешник. Наши деды ещё видели, что там лился хрустальный источник. И теперь рождается какая-то уверенность, что источник в земле только засорился, что надо лишь немного покопать и опять взметнётся ввысь струя живой воды, которая имеет силу, как прежде, целить больных, слепым дать свет солнца. Священная тишина здесь, лишь кукушка где-то глубоко внизу таинственно кукует.

Приближается вечер, и мы спешим дальше, потому что наша дорога ещё не имеет конца. И вдруг снова позади нас вырастает Синяя гора, синяя, чудесно туманно синяя.

И опять с нами сверкающие на солнце поляны. Есть места, где столь чудесно хорошо, что не хочется дальше идти. Стоит жить, когда видишь, как зелёная травка стелиться из пыльной пустоты. И сто раз стоит, когда видишь рощи, поля, небо настолько сказочно красивыми. Самые близкие в природе для меня белые берёзовые рощи. Они настоящие святилища, которые и для нас, как и для латыша в старине, должны были быть священными. Когда издали видишь стройные белые стволы берёзовых рощ и радостно зелёную корону листвы над ними, и входишь в их священную торжественную тишину, тебе кажется, что здесь ты должен разуть ноги и всё нечистое оставить у дверей храма. Хоть бы люди наших дней учились познать и уважать то, что для их отцов, предков было святое и вечное!

Из сада около дома выходит старичок, рассказывает нам о могучих липах, которые вокруг его дома. В его время такими деревьями были полны все леса. И ещё дубы и черёмуха. Но теперь никто не ищет, это ли липа, или клён, – всё вырубают. Да, другое поколение, грустно вздыхает старичок, – я знаю каждое деревце уже по его коре, ветвям. И потом он рассказывает свою боль о своих пчёлах, которые как живые существа ему близки, как люди. Этой зимою половина скончалась – более сильные напали на более слабых, отняли пищу, и так последние погибли.

Я хотел бы поцеловать руку этого деревенского старичка, руку, которая ласкала деревья, солнце, землю. Она хорошая, чистая. Она не делала боли природе.

Какая радость путешествовать опьяневшими от солнца и весны! По обочинам цветет земляника, пахнут фиалки, первоцвет, калужница. И черёмуха раскрывает свои нежные бутоны и льёт свой белый аромат над нами.

Переночеваем наверху на конюшне, и как приятная поэзия кажется, – слышать внизу спокойное жевание лошадей и в воздухе неугомонные трели соловья. И всеми порами, всем телом вдыхать сладкую беспредельность майской ночи.

Что только мы не можем учиться в сельской местности. Как мила эта латышская чистота. Все тропинки очищены, посыпаны песком, огородики прополоты, цветы посажены. Много астр, левкой, роз, для которых время цветения ещё не подошло. Так и можно знать, в котором доме живут порядочные, усердные люди. Где цветник, там и девушка, которая влагает своё сердце в заботе о нём. Деревенские девицы многие, многие ещё сохранили свою давнюю добродетель – полоть розы, и если они не носят веночек из роз, часто такой венок им цветёт в сердце.