Текст 1 (стр. 3 )

Вспомним Родиона Раскольникова из романа Ф. М. До­стоевского «Преступление и наказание». Он сознательно, из идейных соображений убил старуху-процентщицу, вро­де бы для блага других, близких ему людей. Но ко благу это не привело. А герой на протяжении всего романа муча­ется, томится, бродит по улицам, не находя покоя. Убив другого, пусть неприятного, чужого ему человека, он убил жизнь в себе самом. Рассудочное самооправдание не помо­гает ему, он казания. Он на коленях молится о прощении у матери-зем­ли. Это поведение человека, душевно раздвоенного, что от­ражено в самой его фамилии — Раскольников. Оно гово­рит о неумолимости совести — таинственного внутреннего судьи, выносящего приговор теоретику. Само преступле­ние уже является наказанием.

Кто же этот строгий обличитель, сидящий внутри нас? Это совесть. Веления совести согласны с десятью заповедя­ми Библии. Это законы, нарушение которых грозит распа­дом личности и обществу. Если бы все люди стали убивать красть, вести беспорядочную жизнь и т. д., это привело бы к хаосу и погибели человечества. В эту пропасть и пытают­ся затянуть нас силы зла, открыто разрушающие нравственность.

Мы не сможем изменить этот мир в лучшую сторону не изменив прежде себя, свой внутренний мир. К сожалению, зло и пороки прививаются к нам гораздо быстрее, чем впи­тывается чистота и любовь. И потому надо набраться му­жества и терпения в борьбе со своим внутренним злом, ста­раясь опираться на свою совесть.

(По Е. Соколовой)

Текст 9

Давно замечено, что в наше время мир чувства особенно отчет­ливо противопоставляется миру интеллекта. Мы ориентированы на знание, науку, технику; достижения разума поражают разум. Силь­ный ум открывает новые способы производства; а что может дать ему сильное чувство? Что страсти? Разумный человек понимает свои обязанности, и на него можно положиться. А что делать чув­ству возле конвейера? И как чувством управлять?

Так возникает ложное представление о превосходстве разу­ма над чувствами, об антагонизме между чувствами и разумом, о пользе ума и бесполезности чувства. Будем помнить об этой опасности, размышляя о воспитании ума. Даже для удобного изу­чения, даже временно, даже в виде допуска не должны мы разде­лять ум и чувство. В «чистом виде» ум и чувство не существуют, не воспитываются и крайне опасны для человека и его окружения. Вода — соединение кислорода и водорода, но не кислородом и во­дородом утоляем мы жажду, а все-таки водой.

Развитый ум, соединенный с высокой совестливостью, называ­ется интеллигентностью. Это слово появилось в России в середине прошлого века, когда серьезное образование от дворян перешло к разночинцам, и снова обострилась вечная проблема «знание и нравственность». Аристократы отличались, как было принято счи­тать, благородством. Но чем будут отличаться новые образованные люди? В чем их благородство? «В интеллигентности» — был ответ. В благородстве духа. Так язык ответил на потребность обществен­ного развития, и появилось новое слово, перешедшее во многие языки мира. Интеллигентность то же, что и духовность, но в основе ее вера в правду, порожденная разумом и образованием. Интел­лигент — человек, соединяющий в себе знания и нравственность. На место дворянской родовой чести пришла честь интеллигента, которая состоит в уважении к разуму и правде.

В наше время образование снова делает грандиозный скачок, оно становится всеобщим. Следовательно, опять обостряется проб­лема знания и нравственности, ума и сердца. Самыми опасными людьми становятся не темные, необразованные работники — их все меньше и меньше, а именно образованные, но неинтеллигентные. Выученные, но бессовестные. Умеющие добиваться своих целей, но не умеющие отказываться от них, если для их достижения прихо­дится прибегать к неправым средствам. Интеллигентность, которая прежде была уделом относительно небольшой группы людей, ин­теллигенции, теперь должна быть непременным качеством каждого человека.

Будем растить ребенка так, чтобы в этом мире на одного интел­лигента стало больше.

(По С. Соловейчику)

Текст 10

Родину, как и родителей, не выбирают, она дается нам вместе с рождением и впитывается с детством. Для каждо­го из нас это центр Земли, независимо от того, большой ли это город или маленький поселок где-нибудь в тундре. С годами, становясь взрослей и обживая свою судьбу, мы присоединяем к этому центру все новые и новые края, мо­жем сменить место жительства и переехать в провинцию; как ни парадоксально, «провинцией» в этом случае спосо­бен оказаться и большой город, но центр по-прежнему там, па нашей «малой» родине. Ее сменить нельзя.

«Малая» родина дает нам гораздо больше, чем мы в со­стоянии осознать. Человеческие наши качества, вынесен­ные из детства и юности, надо делить пополам: половина от родителей и половина от взрастившей нас земли. Она способна исправить ошибки родительского воспитания. Первые и самые прочные представления о добре и зле, о красоте и уродстве мы выносим из нее и всю жизнь затем соотносим с этими изначальными образами и понятиями. Природа родного края отчеканивается в наших душах на­веки. Я, например, когда испытываю нечто вроде молит­вы, то вижу себя на берегу старой Ангары, которой теперь нет, возле моей родной Аталанки, острова напротив и захо­дящее за другой берег солнце. Немало в жизни повидал я всяких красот, рукотворных и нерукотворных, но и уми­рать буду с этой картиной, дороже и ближе которой для меня ничего нет. Я верю, что и в моем писательском деле она сыграла не последнюю роль: когда-то в неотмеченную минуту вышел я к Ангаре и обомлел — и от вошедшей в меня красоты обомлел, а также от явившегося из нее со­знательного и материального чувства родины. Художни­ком человек становится лишь тогда, когда свои собствен­ные чувства он соединяет с общим народным и природным чувствилищем, в которые я верю не меньше, чем в совесть и истину, и в которых они, быть может, и проживают.

Я это еще и к тому говорю, что разрушенная отнюдь не сыновьим хозяйничанием

родина приводит и к духовному, и к физическому разрушению человека. Это вещи одного порядка.

Конечно, «малой» родиной может быть и большой го­род, вернее какой-то милый сердцу район города. У Булата Окуджавы — это старый Арбат, у Юрия Нагибина — Ар­мянский переулок. А вспомним Мандельштама:

В Петербурге мы сойдемся снова,

Будто солнце мы похоронили в нем.

Черты «малой» родины и дух ее, хоть в городе она, хоть в деревне, в творчестве писателя заметны всегда. Потому что «малая» родина — это не только природа в деревне и история в городе, но еще и человеческие взаимоотно­шения, уклад жизни и традиции живущих. Это и язык, и вера, и определенные склонности, вынесенные из самой земли вместе с ее солью. Это «родимые» пятна каждого че­ловека, а в писателе они видны в особенности. (В. Распутин)

Текст 11

На дворе стоял 1940 год. В то время мы учительствовали в селе Карыж Глушковского района Курской области.

До полного благополучия было еще далеко, но в детдоме стали появляться первые признаки перемен. Дети понемногу станови­лись доверчивее, добрее. Потихоньку крепла дисциплина. И все же здесь по-прежнему держались старые порядки.

Сижу в учительской. Входит завхоз. Прервав разговор, обраща­ется к завучу:

— Нина Петровна, дай какую-нибудь девочку. Пусть ко мне до­мой ведро отнесет.

Голос у завхоза тусклый, ровный. Ни волнения, ни сомнения в нем нет. Обычное дело — отнести домой ведро ворованного са­хара. Только и всего.

То, что завхоз нечист на руку, тут знают все. Привыкли. Никто не подает голоса. И все-таки смотрю на Нину Петровну. Может быть, хоть на этот раз взволнуется ее сердце. Неужели даже не укорит! Очень живо себе представляю, как встанет она и гневно бросит ему в лицо:

— Слушай, Владимир Иванович, раз уж тащишь, так тащил бы
хоть сам. Тебе еще девочку подавай. Постыдись!

Но Нина Петровна к просьбе завхоза относится с полным пони­манием. Ведро-то тяжелое, а годы у человека не юношеские, как не помочь. Она выходит в коридор. Выискивает глазами кого-то и зовет:

— Лида, поди сюда. Помоги Владимиру Ивановичу отнести
ведро.

Девочка покорно берет доверху наполненное ведро и, изогнув­шись, волочит его вслед за размеренно вышагивающим завхозом.

Никаких продуманных намерений у меня не было. Все вышло само собой. Быстро, словно кто-то толкнул меня, я бросилась впе­ред и загородила завхозу путь. Задыхаясь, заговорила ему прямо в лицо:

— Куда это вы сахар потащили? А ну живо несите назад! Со­всем обнаглел! Средь бела дня детей обкрадывает. Только попро­буй еще!..

На щеках у меня красные пятна. Не послушается, вцеплюсь в ведро, драться буду, кусаться, а сахар не отдам.

Несколько секунд он смотрит на меня, словно пытаясь понять, какая муха меня укусила. Кажется, понимает. Молча мнется с ноги на ногу, и даже подобие румянца выступает на небритых щеках. Ничего не говорит. Берет из Лидиных рук ведро, возвращается и подрагивающими руками послушно ссыпает сахар назад.

Я ждала мести, подвохов, ругательств за своей спиной — неви­димой, но выматывающей нервы повседневной борьбы. Получи­лось совсем иначе. Буквально через несколько дней завхоз подал заявление и по собственному желанию покинул наш детский дом. Словно только того и ждал, пока кто-нибудь напомнит ему, что красть нехорошо.

Как мало понадобилось, чтобы пресечь это зло! Ни борьбы, ни нервов, ни жертв. Наверное, итог был бы в точности таким же, очу­тись на моем месте любой другой человек. Почему же воспитатели наши, в общем-то честные люди, предпочитали ничего не заме­чать? Оглядываясь назад, я и сейчас склонна полагать, что молча­ние — это даже худшее зло, чем воровство нашего недобросовест­ного завхоза. Быть может, и не пропащий был он человек. Поймай он хоть раз чей-нибудь укоряющий взгляд, услышь слово осужде­ния из уст своих коллег, ничего бы такого вообще не случилось. Но молчание (столь удобное для ленивых душ) одного сделало жули­ком, на других бросило тень соучастия.

(По Ф. Соколовой)

Текст 12

Есть большое различие между экологией природы и экологией культуры, к тому же весьма принципиальное.

До известных пределов утраты в природе восстановимы. Мож­но очистить загрязненные реки и моря, можно восстановить леса, поголовье животных, конечно, если не перейдена известная грань, если не уничтожена та или иная порода животных целиком, если не погиб тот или иной сорт растений. Удалось же восстановить зуб­ров — и на Кавказе, и в Беловежской Пуще, даже поселить в Бескидах, то есть там, где их раньше и не было. Природа при этом сама помогает человеку, ибо она «живая». Она обладает способностью к самоочищению, к восстановлению нарушенного человеком равновесия. Она залечивает раны, нанесенные ей извне: пожарами, вырубками, ядовитой пылью, сточными водами. Иначе обстоит дело с памятниками культуры. Их утраты невосстановимы, ибо памятники культуры всегда индивидуальны, всегда связаны с определенной эпохой, с определенными мастерами. Каждый памятник разрушается навечно, искажается навечно, ранится навечно.