Текст 1 (стр. 4 )

Можно создать макеты разрушенных зданий, как это было, например, в Варшаве, разрушенной нацистами, но нельзя восстановить здание как «документ», как «свидетеля» эпохи своего созда­ния. Всякий заново отстроенный памятник старины будет лишен документальности — это только «видимость». От умерших остают­ся портреты. Но портреты не говорят, они не живут. В известных обстоятельствах «новоделы» имеют смысл и со временем сами становятся «документами» эпохи, той эпохи, когда они были соз­даны.

«Запас» памятников культуры, «запас» культурной среды крайне ограничен в мире, и он истощается со всепрогрессирующей ско­ростью. На земле становится тесно для памятников культуры не по­тому, что земли мало, а потому, что строителей притягивают к себе старые места, обжитые и оттого кажущиеся особенно красивыми и заманчивыми для градостроителей.

Чтобы сохранить памятники культуры, необходимые для «нрав­ственной оседлости» людей, мало только платонической любви к своей стране, любовь должна быть действенной. А для этого нуж­ны знания, и не только краеведческие, но и более глубокие, объе­диняемые в особую научную дисциплину — экологию культуры.

(Д. Лихачев)

Текст 13

Вдохновение — строгое рабочее состояние человека. Душевный подъем не выражается в театральной позе и приподнятости. Так же как и пресловутые «муки творче­ства».

Чайковский утверждал, что вдохновение — это состоя­ние, когда человек работает во всю силу, как вол, а не ко­кетливо помахивает рукой. Каждый человек, хотя бы и несколько раз за свою жизнь, но пережил состояние вдохновения — душевного
подъема, свежести, живого восприятия действительности, полноты мысли и сознания своей творческой силы.

Да, вдохновение — это строгое рабочее состояние, но у него есть своя поэтическая окраска, свой, я бы сказал, поэтический подтекст. Вдохновение входит в нас как сияющее летнее утро, только что сбросившее туманы тихой ночи, забрызганное росой, с зарослями влажной листвы. Оно осторожно ды­шит нам в лицо своей целебной прохладой.

Вдохновение как первая любовь, когда сердце громко стучит в предчувствии удивительных встреч, невообразимо прекрасных глаз, улыбок и недомолвок. Тогда наш внутренний мир настроен тонко и верно, как некий волшебный инструмент, и отзывается на все, даже самые скрытые, самые незаметные звуки жизни.

О вдохновении пишут много. Тургенев называл вдохновение «приближением бога», озарением человека мыслью и чувством. Толстой сказал о вдохновении, пожалуй, проще всех: «Вдохновение состоит в том, что вдруг открывает­ся то, что можно сделать. Чем ярче вдохновение, тем боль­шее должно быть кропотливой работы для его исполнения». Но как бы мы ни определяли вдохновение, мы знаем, что оно плодотворно и не должно исчезнуть бесследно, не ода­рив собою людей. (К. Паустовский)

Текст 14

Когда человек сознательно или интуитивно выбирает себе в жизни какую-то цель, жизненную задачу, он вместе с тем невольно дает себе оценку. По тому, ради чего чело­век живет, можно судить и о его самооценке — низкой или высокой.

Если человек ставит перед собой задачу приобрести все элементарные материальные блага, — он и оценивает себя на уровне этих материальных благ: как владельца машины последней марки, как хозяина роскошной дачи, как часть своего мебельного гарнитура...

Если человек живет, чтобы приносить людям добро, об­легчать их страдания при болезнях, давать людям радость, то он оценивает себя на уровне своей человечности. Он ста­вит себе цель, достойную человека. Только жизненно необ­ходимая цель позволяет человеку прожить свою жизнь с достоинством и получить настоящую радость. Да, ра­дость! Подумайте: если человек ставит себе задачей увели­чивать в жизни добро, приносить людям счастье, какие не­удачи могут его постигнуть? Не тому помочь, кому следова­ло бы? Но много ли людей не нуждаются в помощи? Если ты врач, то, может быть, поставил больному неправильный диагноз? Такое бывает у самых лучших врачей. Но в сумме ты все-таки помог больше, чем не помог. От ошибок никто не застрахован. Но самая главная ошибка, ошибка роко­вая — неправильно выбранная главная задача в жизни. Ставя себе задачей карьеру или приобретательство, че­ловек испытывает в сумме гораздо больше огорчений, чем радостей, и рискует потерять все. А что может потерять человек, который радовался каждому своему доброму делу? Валено только, чтобы добро, которое человек делает, было бы его внутренней потребностью, шло от умного серд­ца, а не только от головы, не было бы одним только «прин­ципом».

Поэтому главной жизненной задачей должна быть обя­зательно задача шире, чем просто личностная, она не дол­жна быть замкнута только на собственных удачах и неуда­чах. Она должна диктоваться добротой к людям, любовью к семье, к своему городу, к своему народу, стране, ко всей вселенной. (По Д. Лихачеву)

Текст 15

Роль книги и чтения в России трудно переоценить. Кни­га являлась главным источником знания, способом про­свещения и распространения образования. Нигде в мире, пожалуй, книга — и рукописная, и печатная — не играла столь значительной роли на протяжении столь длительного времени. Многие столетия чтение книг было по сути экви­валентно образованию: книга была и первым учебником, и способом самоусовершенствования, и образователем ума, и воспитателем сердца. Она одна воплощала в себе всю суть первоначального представления об образовании.

С «учения книжного» началось просвещение Руси при князе Владимире. Древнерусский летописец Нестор, отсту­пая от повествования, сложил настоящий гимн книге: «Ве­лика ведь бывает польза от учения книжного; книгами на­ставляемы и поучаемы на путь покаяния, ибо от слов книжных обретаем мудрость и воздержание. Это ведь реки, напояющие вселенную, это источники мудрости; в книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся; они — узда воздержания. Велика есть мудрость... Если прилежно поищешь в книгах мудрости, то найдешь вели­кую пользу душе своей. Ибо кто часто читает книги, тот бе­седует с богом или со святыми мужами».

Чтение книг было не просто способом получения образо­вания, умственного и духовного развития. Это был и способ передачи культурных ценностей из поколения в поколе­ние, облегченный, по замечанию академика ­ва, тем, что русская средневековая письменность в отличие от западноевропейской «основывалась на родном русском языке, а не на латыни, чуждой многим народам Запада (германским, кельтским, славянским). Русскому человеку достаточно было знать азбуку, чтобы приобщиться к куль­туре, а англичане, немцы, поляки, для того чтобы стать грамотными, должны были изучать чуждую им латынь...». Так изначально на Руси книга получила заведомо большие возможности для широкого распространения, чем в других странах.

Книги были и радостью, удовольствием, способом от­дохновения, праздником. В трудный для Руси период татаро-монгольского нашествия книги оставались той не­зыблемой ценностью, которая поддерживала дух народа. пишет о том, что в то время «книга... про­должала считаться сокровищем; во время Тохтамышевой осады в Москву со всех сторон снесено было множество книг; книги усердно переписывались иноками, переводи­лись с греческого, составлялись сборники; вместе с книга­ми духовного содержания переписывались и летописи...». Книга поддерживала в трудную минуту, сохраняла единство народа, оставалась источником духовной силы и, ко­нечно, способом сохранения и передачи знания.

В последующие эпохи книга продолжала оставаться ок­ном в мир, духовным наставником и просветителем, а главное — учителем. (По А. Павловской)

Текст 16

Нам нужно прежде всего найти точку слияния ума и сердца. Ведь ум — холодный, а сердце — горячее. «Вос­паленный ум» — признак болезни, «охлажденные чувст­ва» — признак сердечной беды. Как соединить несоедини­мое, лед и пламень, — и для того соединить, чтобы лед стал холоднее, а пламя — жарче? Чтобы и чувство и ум ре­бенка сильнее развивались?

Подступаясь к решению этой неразрешимой с виду за­дачи, прежде всего уточним, какой же ум имеется здесь в виду.

Не тот ум, который воспитывается с помощью кубика Рубика, головоломок и кроссвордов. Не тот ум, который позволяет способным ребятам быст­ро решать математические и физические задачи. Не тот ум, который живет в пальцах мальчика-технаря и позволяет ему творить чудеса отверткой и паяльником. Не тот ум, который даже и пятиклассника иного подви­гает на хитрейшие финансовые операции — да так, что он всегда остается с прибылью. Не тот ум, который развивается в девчонке, которая од­ним взглядом, одним словом может привлечь сердце изб­ранного ею мальчишки. Не тот ум, которым человек проникает в души других людей, видит их насквозь, управляя ими.

И даже не тот сметливый ум, с помощью которого иные люди обходят все неприятности на их пути, выворачивают­ся из самых трудных положений...

Все эти стороны ума по-своему важны и необходимы, без них не было бы ни науки, ни техники, ни общества, без них человеку не прожить. Эти свойства ума даются челове­ку природой, образованием, жизненным опытом, но воспи­танием дается, но для жизни важнее всего тот ум, о кото­ром пишет в одном замечательном своем наброске Пушкин:

От Западных морей до самых врат восточных Не многие умы от благ прямых и прочных Зло могут отличить...

Вот ум! Редкий ум различения добра и зла, ум для по­иска и познания правды, ум, который составляет основу человеческого духа и вместе с любовью определяет его силу.

(По С. Соловейчику)

Текст 17

Природа кормила, поила, одевала человека, но она же, с ее волнующей, божественной красотой, всегда влияла на его дуплу, порождая в ней удивление, преклонение и вос­торг, о чем свидетельствует, например, художественная литература.

Прочитаем отрывок из повести . Этот фрагмент о том, как Оленин едет на перекладных из Мо­сквы на Кавказ. «...Как ни старался, он не мог найти ни­чего хорошего в виде гор, про которые он столько читал и слышал. Он подумал, что... особенная красота снеговых гор... есть такая же выдумка, как музыка Баха и любовь к женщине, в которые не верилось. Но на другой день, рано утром, он проснулся от свежести в своей перекладной и равнодушно взглянул направо. Утро было совершенно ясное. Вдруг он увидал, шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту, чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воз­душную линию их вершин и далекого неба. И когда он понял... всю громадность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон. Он встряхнулся, чтобы проснуться. Горы были все те же. ...С этой минуты все, что... он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все по­шлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более».