УДК 340.15
ЗАИМСТВОВАНИЕ ЕВРОПЕЙСКИХ
ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВЫХ ИНСТИТУТОВ
В РОССИИ В XVIII ВЕКЕ
Рассматривается проблема значимости и многосторонности влияния Запада на самые разные аспекты эволюции российского общества и государства в XVIII веке. В науке практически не исследовался вопрос об изначальных мотивах и целях такого заимствования, поскольку во многих случаях это было осознанное перенимание опыта, оцененного как положительный с точки зрения политических или культурных ценностей и оказавшегося полезным для государства.
XVIII в. в России прошел под знаком заимствования политической элитой государства западноевропейских институций, военного и культурного опыта, идейных установок и административных приемов. Поэтому, говоря о государственно-правовой системе русской монархии XVIII века в целом, можно выделить ряд перемен – разных по времени и по причинам их принятия, – связанных с прямым заимствованием в государственной практике западных административных и юридических институций.
Под влиянием западноевропейских государственных учреждений в итоге реформ Петра I был сформирован административный и военно-бюрократической аппарат русской монархии [1, c. 15]. При создании центральных ведомств-коллегий (1717–1718 гг.) за образец были взяты в основном административные органы Швеции. Кроме этого, по образцу системы административного и юридического контроля Пруссии, были созданы столь важные для Петровской модели учреждения, как фискалат и прокуратура (1711, 1714, 1722 гг.). С учетом опыта военного строительства Пруссии в России была учреждена рекрутская система комплектования армии (1699–1705 гг. – в Пруссии с 1693 г.). Внешне на основе шведского и датского административного законодательства были сконструированы новая схема государственных чинов и порядок бюрократической службы в Табели о рангах [2, с. 47].
Следующий комплекс заимствований представляется более принципиальным и потому, что они сохранились на длительную перспективу времени, и потому, что затронули государственно-политическое устройство России. Под влиянием западноевропейских правовых принципов и идей сложились некоторые основополагающие постулаты публичного права российской монархии. В частности, главная правоустанавливающая характеристика полномочий монарха в российском законе XVIII ‑ начала XIX вв. вела свое происхождение от постановления шведского риксдага 1693 г.: «Его Величество есть самодержавный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять» (Артикул Воинский, 1715 г., ст. 20) [3, с. 254].
Идея западноевропейских нововведений сформировала высшее законосовещательное и правительственное учреждение Российской монархии со второй половины XVIII века ‑ Императорский Совет. Так, при организации прообраза Императорского совета Собрания 1763 г. (чаще обозначаемого в историографии как Комиссия о вольности дворянской) был прямо запрошен как образец опыт Королевского совета Дании. А автор проекта Панин, не скрывал своих симпатий к шведской конституции. При составлении Наказа уже учрежденному Императорскому совету (17 января 1769 г.) Екатерина II и прямо ссылались на шведский образец.
Западноевропейский административный опыт оказал влияние на создание новой системы местной администрации и территориального устройства. Областные реформы 1708 и 1719 гг. частично были порождены и западноевропейским, прежде всего, шведским провинциальным устройством, а также прусским дворянским самоуправлением. Заимствованные органы, далеко не всегда удачные с точки зрения намеченных целей, были, однако, скоро поглощены собственной административной моделью России.
Учет западноевропейского опыта был более очевиден в практике российской монархии при проведении губернской реформы времени «просвещенного абсолютизма». По-видимому, одним из побудительных толчков для Екатерины II при проведении преобразований губернской администрации, начиная с 1764 г., стала почти аналогичная по административным идеям губернская реформа 1763 г. в Австрии. В новых законах 1775‑1780 гг., посвященных губернской реформе, Екатерина II уже вполне обдуманно конструировала некоторые новые учреждения и правовые институции по образцу системы английского местного управления и самоуправления [4, с. 232]. Однако в случае с местной администрацией и юстицией скорее можно видеть в заимствованиях доминирование собственной мотивации.
Прямое использование западноевропейского законодательства и правовой практики очевидно в ряде крупных законодательных актов российской монархии, коснувшихся частных сторон правовой системы, но сохранивших действие свое надолго. Обобщение шведской административной практики стало основой для Генерального регламента 1720 г., нормативные акты шведских ведомств второй половины XVII ‑ начала XVIII века, а также английских, шведских, голландских военно-морских ведомств ‑ источником нескольких регламентов коллегий 1720-х гг.
Шведские, немецкие и голландские военные регламенты (с некоторыми другими дополнениями) были положены в основу текстов российского военно-уголовного («Артикул воинский» 1715 г., Воинский устав 1716‑1719 гг.) и морского законодательства (Морской устав 1720 г.). Причем здесь у законодателя сознательно присутствовала установка на заимствование: «…Выписать из аглинских, французских, дацких, шведских и голандских уставов»
[5, с. 157]. Вексельный устав 1729 г. и Банкротский устав 1740 г. также были разработаны в сопоставлении с иноземным правом — главным образом, городским правом ганзейских городов и любекским правом. Шведское право сознательно избиралось образцом систематизации в целом и ряда правовых новшеств в кодификационных работах 1720-х гг.
Законопроектные разработки времени «просвещенного абсолютизма», в частности Комиссии уложения 1767‑1774 гг., также свидетельствуют, что депутаты и бюрократия старались учитывать европейский опыт и сопоставлять свои предложения с законодательством о правах сословий, полицейском управлении, школьном, почтовом деле Австрии, Саксонии, Пруссии. Эти взаимодействия на уровне законопроектов можно также оценить как влияние второго уровня, косвенное, без завершенной институализации. Но сознательные ориентации законотворческой практики на перенимание другой системы правовых норм несомненны.
Однако в целом влияние западноевропейского права на российское в XVIII веке не стало значительным. К иностранному законодательному опыту обращались в наиболее специфических, сложных ситуациях ‑ как к своеобразной юридической «технологии». И, соответственно тогдашним представлениям, не возникало и тени сомнения в том, что пригодное в Европе не сыграет своей аналогично полезной роли в России [6, с. 404].
Наконец, под влиянием западноевропейских институций и западноевропейского опыта сложились принципы российского конституционализма. Поначалу политическая элита России обратила внимание на шведское конституционное устройство, сопоставляя его с английским, но предпочитая первое: по донесениям датского посланника в Санкт-Петербурге, именно в таком ключе обсуждали проблемы государственного переустройства инициаторы несостоявшейся «бюрократической революции» 1730 г. (восшествие на престол Анны Иоанновны) [7, с. 149]. Цель этих конституционных поисков заключалась в осознанном стремлении найти образец ограничения власти абсолютного монарха в пользу политической элиты государства.
На другом историческом этапе, в конституционном поиске «просвещенного абсолютизма» предпочтительным стал представляться британский образец. Это в равной степени характеризовало и консервативную трактовку начал британской модели, с выделением закона и сохранения традиции, в том числе и как гарантий прав монарха, как это было в проектах Екатерины II.
Перечисленными комплексами фактов практически исчерпываются результаты прямого заимствования западноевропейских институций, которые сохранялись в системе государства и права российской монархии сколько-нибудь длительное время. Как видно, эти результаты были важными, иногда знаковыми для общего хода политического процесса, но далеко не определяющими и не поглотившими полностью собственное, национальное, государственное и правовое строительство.
Список литературы
1. Чугров, и Запад: метаморфозы взаимовосприятия / С. В. Чугров. – М. : Наука, 1993. – 140 с.
2. Троицкий, абсолютизм и дворянство в XVIII веке (формирование бюрократии) / . – М. : Наука, 1974. – 393 с.
3. Владимирский-Буданов, истории русского права / М. Ф. Владимирский-Буданов. – Ростов н/Д : Феникс, 1995. – 291 с.
4. Коркунов, государственное право / . – 7-е изд. – СПб. : Типография , 1909. – Т. 1. – 748 с.
5. Анисимов, преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века / . – СПб. : Дмитрий Буланин, 1997. – 331 с.
6. Лазаревский, государственное право / . – 3-е изд. – СПб. : Тип. АО «Слово», 1913. – Т. 1. – 672 с.
7. Филиппов, истории русского права / . – Юрьев : тип. К. Маттисена, 1914. – 207 с.
The article is devoted to the problem of the importance of multilateralism and Western influence on various aspects of the evolution of Russian society and the state in the XVIIIth century. However, the question of the original motives and purposes of such borrowing almost not investigated, as in many cases it was a conscious learning from, besides rated as positive in terms of political or cultural values and helpful to the state.
, старший преподаватель кафедры истории государства и права учреждения образования «Гродненский государственный университет имени Янки Купалы».
