Антиномии интерпретации: начала анализа (стр. 3 )

В семиотическом аспекте определяющим является качество объектной области интерпретации в ее отличии от аргументации. Интерпретация меняет наше отношение к миру, но ее объектом не может быть сам мир, как таковой. Интерпретация не имеет прямой познавательной функции. Она принадлежит к области вторичной (символической) семиотики и не вторгается в область первичной (обозначающей) семиотики. Это значит, что объектом интерпрета­ции может быть только другой знак (текст) и не может быть объект природного мира[3]. Интерпретация – это принципиально межзнако­вое отношение.

В основе аргументации лежит обозначающий знак. Интерпрета­ция опирается на символическую функцию знака. Обозначающий знак функционально может быть термином или именем. Символи­ческая функция стоит выше номинативной функции в знаке. Сим­волический знак – это знак, в котором возникает некоторое ситуа­ционное и/или коннотационное (социо-культурное, эмоционально-этическое, образно-эстетическое или стилистическое) домыслива­ние (смысловое расширение), которое этот знак приписывает дру­гому знаку, выступающему в качестве его объекта. Любое симво­лическое расширение в знаке интерпретативно. Имя (номинативное состояние знака) опосредует отношение двух функциональных ти­пов знаковости. Имя – вершина феноменологического становления обозначающего знака. Имя же – начало, отправная точка феноме­нологического развития символа.

Вторичная (символическая) семиотика – открытая семиотика. Соответственно, первичная (обозначающая) семиотика – закрытая семиотика. Но что означает сам термин «открытость» примени­тельно к знаку? Речь идет о символической смысловой открытости знака и, как следствие, его открытости процессу интерпретации. Усиливая смысловую открытость знака, субъект-автор создает ус­ловия для свободной смысловой конкуренции, как бы «приглашая» субъекта-адресата интерпретировать знак, конкурировать с «автор­ским правом», играя роль «соавтора» произведения[4].

Степень смысловой свободы адресата, с одной стороны, беспре­дельна, но с другой, ее нельзя трактовать как смысловую «анар­хию», как неуправляемый процесс. Организующим моментом ин­терпретации и, значит, вершиной коммуникативного понимания в диалоге является функция субъективного самосознания. Интерпре­тация, как сторона коммуникативного понимания в диалоге, должна приводить к этой высшей точке, к идентификации автор­ского «я». Таким образом, за интерпретационной открытостью знака стоит достигаемая посредством него или в нем открытость функции самосознания[5].

Для коммуникативной прагматики, обращенной к структуре диалога, интерпретация – не частный, но самый фундаментальный, универсальный феномен. За любым пониманием в диалоге, подго­тавливающим последующую коммуникативную реакцию, стоит интерпретация действий собеседника. Собственно, между интер­претацией и субъектной идентификацией, от первого ко второму и разворачивается процесс коммуникативного сопряжения[6] в диа­логе. Ориентируясь именно на такую иерархию фаз понимания, субъект-автор выстраивает стратегию коммуникативной регуля­ции, определяя тот путь, по которому адресат через интерпретацию должен прийти к идентификации авторского «я» – источнику смысла, основанию истины.

При этом, отношения, которые складываются между интерпре­тацией и идентификацией, далеко не всегда являются однознач­ными и позитивными. Интерпретация может верифицировать зна­чение идентификации – в этом ее основное предназначение в диа­логе: приводить к узнаванию авторского «я», высшей точке и усло­вию коммуникативного сопряжения. Но та же самая интерпретация может фальсифицировать значение идентификации, т. е. приводить к неузнаванию субъекта, к искажению его смыслового статуса или даже к игнорированию авторского «я» и, значит, к нарушению ус­ловий межличностного сопряжения в диалоге.

Термины «верификация/фальсификация» по К. Попперу при­званы характеризовать отношение теоретического и эмпирического видов познания [6]. При этом доминантная роль в этом отношении принадлежит последнему: эмпирия верифицирует или фальсифи­цирует теорию, а не наоборот. Поппера обычно усмат­ривается в том, что он приравнял фальсификацию верификации, видя в них равные друг другу по логической силе критерии доказа­тельства. Более того, именно фальсификация выдвигается К. Поп­пером на первое место. Нефальсифицируемость теории является свидетельством не ее силы, а ее ущербности, ее неспособности раз­виваться: настоящий ученый должен искать не только то, что ве­рифицирует теорию, но еще больше – то, что ее фальсифицирует. Фальсификация выявляет границу применения теории. Без фаль­сификации невозможно развитие и рост научного знания.

Теория (научное познание) подводит нас к идентификации ре­альности в понятии. Фальсификация (фальсифицирующий факт, аргумент) размывает изначальные условия понятийной идентифи­кации, требует ре-идентификации объекта, приводя к более об­щему и комплексному отношению человека к реальности.

Интерпретация, как смысловая основа коммуникативного со­пряжения в диалоге, имеет своим кульминационным пунктом идентификацию не объекта, а субъекта. В условиях коммуникации также фальсифицирующая роль интерпретации в отношении субъ­екта важна не меньше, чем верифицирующая. При интерпретаци­онном развитии мысли эти две функции предполагают и допол­няют друг друга – так же, как аналогичные им верификация и фальсификация предполагали и дополняли друг друга в условиях аргументации. Непонимание в диалоге (неузнавание субъекта) столь же естественно, сколь и понимание. Более того, в смысловом отношении непонимание более продуктивно. Оно создает напря­жение, развивает диалог.

Фальсификация приводит к переосмыслению личностной пози­ции субъекта. Если при аргументации переосмысление понятийной идентификации объекта выражается в замене видимого сущност­ным (причинным), то при интерпретации ре-идентификация субъ­екта выражается в замене фактуального мотивационным, т. е. тем, что определяет телеологию действия субъекта: условие, потреб­ность, установка, интенция, значение результата действия и пр. Неподлинное значение видимого заменяется подлинным (мотива­ционным) в понимании интерпретирующего. Правда, в субъектив­ном понимании автора подобное может выглядеть как фальсифи­кация мотивационной стороны его действий, как подмена истин­ного мотива ложным. Однако, объективно это самое «ложное» мо­жет оказаться самым что ни на есть истинным, когда интерпрета­тор указывает на тот мотив, который сам автор не осознает, но ко­торый реально движет им, подсознательно управляет его поведе­нием. Интерпретатор как бы открывает автору глаза на подлинное значение (телеологию) его действий, на то, что в действительности управляет им.

Приведем примеры диалоговых и обычных реферативных ин­терпретационных реплик, которые несут ре-идентифицирующую функцию, т. е. в той или иной степени фальсифицируют авторский мотив – дополняют, развивают или переосмысливают авторскую позицию.

Диалоговые реплики: «Петя приехал! – Не понимаю, чему ты так радуешься?»; «Ты пойдешь в кино? – Ты думаешь, что у меня есть время ходить в кино?»; «Хорошо, что Вы ответили ему. – Бросьте! Так на моем месте поступил бы каждый»; «Уже поздно, ложись спать. – Мне надоела твоя забота!»; «Я полностью согла­сен с Вами в вопросе о… – Спасибо Вам за поддержку…».

Реферативные интерпретационные реплики: «Автор расширяет существующий подход к проблеме…»; «В диссертации дальнейшее развитие получают перспективные научные представления о…»; «Автор ограничивает область анализа, не учитывая ряд факто­ров…»; «В заключении автор излагает выводы, в которых обоб­щает результаты проведенного исследования».

В каждом примере элемент, в котором выражена или за которым стоит соответствующая интерпретация речевого действия собесед­ника, дополнительно выделен подчеркиванием. Насколько заслу­женно приписывается соответствующая характеристика действию собеседника, т. е. верифицирует или фальсифицирует данный эле­мент авторский мотив, зависит от комплекса ситуационных факто­ров. Во всяком случае, этот элемент показывает: что адресат пре­жде всего понял в речи автора, на что он в первую очередь реаги­рует.

Одним из характерных коммуникативных фальсификаторов яв­ляется риторический вопрос. Здесь говорящий как бы вторгается в область самосознания собеседника, приписывая ему некоторый мотив, заставляя следовать этому мотиву «Вы /не/ желаете сча­стья своим детям?!»; «Сколько еще будут продолжаться /когда закончатся/ эти безобразия в коллективе?!». В риторическом во­прошании стирается разница между положительной и отрицатель­ной формами вопроса.

Верификация и фальсификация суть проявления рациональной интерпретации. Но возможна и иррациональная интерпретация: «Ты пойдешь в кино? – Не смей обращаться ко мне на «ты»!»; «Текст перегружен большим количеством оговорок, отступлений, затрудняющих восприятие мысли автора». В иррациональной ин­терпретации адресат реагирует не на интенцию автора, а на внеш­нюю выразительную форму. Но именно этим он фальсифицирует смысл обращения автора к нему.

Интерпретация несет метатекстуальную функцию. Она может быть положительной, поддерживающей позицию автора или, на­оборот, негативной, ослабляющей эту позицию. Верификация соз­дает отношение согласия, фальсификация создает отношение кон­фликта. Интересно то, что при интерпретации, в отличие от аргу­ментации, не эмпирия верифицирует/фальсифицирует теорию, а наоборот теория (абстракция) приписывает истинностное значение семантике действия, которая для нее имеет эмпирическое значение. В самом деле, насколько можно быть уверенным, что автор именно «расширяет подход» или «развивает существующие научные представления»? Один интерпретатор не увидит в словах и мыслях автора развитие проблемы, другой увидит. И каждый из них в своей оценке будет по-своему прав. Разница между верификацией и фальсификацией утрачивает принципиальное значение в усло­виях интерпретации. Это вопрос не истины, а мнения. Переоценка, недооценка или даже ложная оценка действия субъекта уже не столь существенны. Важна реакция на коммуникативную интен­цию субъекта-автора, признание фигуры автора адресатом-интер­претатором. Автор должен видеть, что с ним разговаривают, его видят, реагируют на его персону.