Антиномии интерпретации: начала анализа (стр. 5 )

«Репутация Египта, как поликонфессионального государства, недавно подверглась испытанию, когда здесь произошли новые вспышки насилия между христианами и мусульманами» (ряд второстепенных трансформаций мы здесь не комментируем).

Этот вариант перевода нас устраивает, поскольку вполне рас­шифровывает контекстную смысловую функцию слова «pluralism» (возможны варианты: «как государства, терпимо относящегося к различным религиям»; «как государства, в котором существует религиозное равенство» и т. д.).

Проанализируем увиденное. Подбирая эквивалент в переводе, мы передаем смысл. Но передача любого смысла возможна только посредством знакового носителя. Этим носителем может быть только какое-то обозначение. Обозначение должно обладать пред­метной семантикой, т. е. должно обозначать какой-то объект. Этот объект должен быть частью реальности, которая описывается, и должен находиться в логических связях со всеми другими элемен­тами описываемой реальности. Откуда появился термин «полико­фессиональное государство»? Можно ли его оценивать исключи­тельно как выдумку переводчика (т. е. как нечто обозначенное, чего нет в реальности)? В семантике, как в физике: ничто не возникает ниоткуда и не исчезает никуда. Этот объект изначально был частью описываемой реальности и лишь имплицировался. Переводчик лишь перевел имплицитное в эксплицитный план, а эксплицитное, обозначенное термином «pluralism», – в имплицитный (если можно говорить о плюрализме вообще, то можно говорить о плюрализме в частности, и наоборот).

Каждый язык описывает ситуацию по-своему. Но это не значит, что в каждом языке нам буквально даны разные миры. Каждому языку противостоит одна и та же ситуация описания. При этом, реальная ситуация гораздо шире любого языкового варианта ее описания. Ни один язык не способен представить исчерпывающее описание даже самой простой внешней ситуации. Но каждый язык именует ключевые элементы ситуации – так, что в сознании субъ­ектов (автора и адресата) встает образ ситуации в целом. Один язык ориентируется на одни, другой – на другие элементы ситуа­ции. Глубина, ширина охвата ситуации может варьироваться. Пе­реводчику важно лишь дойти по логике ситуации до нужного эле­мента, выбрать нужное идентифицирующее предметное обозначе­ние. Отметим, переводчик ничего не придумывает. Все, что он до­мысливает или достраивает, дано ему в самой ситуации описания. Нужно лишь найти форму языкового обозначения.

Впрочем, посмотрим на тот же пример с другой стороны и по­пытаемся, во что бы то ни стало, сохранить термин «плюрализм», т. е. сохранить не конкретную, а абстрактно-нравственную характе­ристику Египта. Тогда нам потребуется замена слова «reputation», т. е. потребуется поиск лексического идентификатора ПЯ, удовле­творяющего ситуационным и смысловым условиям интерпретации этой части описываемой реальности. Важно понять, с чем может быть сопряжена по ситуации «репутация». Лицо, имеющее «репу­тацию», обычно известно постоянством привычек, взглядов, при­верженностью каким-то принципам. Рождается другой вариант перевода:

«Приверженность Египта принципам плюрализма недавно подверглась испытанию, когда здесь произошли новые вспышки насилия между христианами и мусульманами» (второстепенные трансформации мы здесь также не комментируем).

Представленными выше переводами мы стремимся показать, что при переходе от ИЯ к ПЯ меняются идентификаторы, неизмен­ной остается интерпретация. Интерпретация носит комплексный характер. В ней имплицируется вся логика описываемой ситуация (в глубину и в ширину, в пространственном и во временном исто­рическом отношениях). Переводчик опирается на весь комплекс подразумеваний, стоящих за соответствующим обозначением, и выбирает тот элемент, который по логике ближе всего стоит к ис­ходному идентификатору. Проанализируем другой пример:

“Russian Deputy Prime Minister NN, in charge of the military-in­dustrial complex conceded during his trip to New Delhi last week, that Russia’s (1) stranglehold on Indian (2) contracts was under threat”.

В этом примере трудность представляют два слова-идентифика­тора: “stranglehold” и “contracts”. Первый – образный элемент. За вторым открывается сложная ситуация описания. Буквальный пе­ревод невозможен: «Заместитель премьер-министра России NN, курирующий /в правительстве/ военно-промышленный комплекс, в ходе своего визита в Дели признал, что (1) удушающая хватка Рос­сии на (2) индийских военных контрактах* находится под угро­зой». Очевидно, что требуется интерпретационное домысливание, чтобы сформулировать удовлетворительный вариант перевода. Вновь обратимся к ситуации, в которую логически по смыслу вплетены анализируемые обозначения. Элемент «stranglehold» (удушающая хватка) характеризуется яркой образностью, субъек­тивной оценочностью, которые вряд ли удастся сохранить. При­дется опереться больше на факторы объективной ситуации: «Рос­сия «держит» Индию»; это значит, что «Россия доминирует», «имеет доминирующее положение». Рождается первое переводче­ское решение: «доминирующее положение России…». Но «домини­рующее положение» где? В контрактах? Попробуем вновь найти решение в ситуации: «если есть контракты между государствами в сфере военного сотрудничества, то, видимо, одно государство пе­редает что-то другому, между ними – экспортно-импортные от­ношения». Рождается приемлемый вариант перевода:

«Заместитель премьер-министра России NN, курирующий /в правительстве/ военно-промышленный комплекс, в ходе своего визита в Дели признал, что (1) доминирующее положение Рос­сии в (2) индийском военном импорте находится под угрозой»

Мы видим, что все найденные переводчиком эквиваленты обо­значают части описываемой ситуации (с той или иной степенью общности, в том или ином приближении). Всякая интерпретация, означает ситуационное расширение, предметную достройку ситуа­ции, выдвижение имплицируемого по ситуации на первый, экспли­цитный план.

VII. Завершая круг

Итак, мы завершаем круг антиномий интерпретации. Мы попы­тались понять, как действует интерпретация в обычных условиях общения и в переводе.

Как таковая, интерпретация принадлежит сфере понимания. В рамках понимания она, как познавательный метод, противостоит методу научного познания – аргументации. Аргументация в своем развитии обращена к сущности, открывает необходимую форму бытия (природу) объекта. Интерпретация предназначена для по­стижения случайной формы бытия, открывает мотив, телеологию бытия объекта. В аргументации эмпирия верифицирует теорию. В интерпретации теория, концепт верифицирует эмпирию (факт). В аргументации доминирует познавательное начало, коммуникация подчинена познанию. В интерпретации доминирует коммуника­тивное начало, познавательное подчинено коммуникации.

Интерпретация действует в обычных условиях общения и в пе­реводе. И там, и там интерпретация соотносится с моментом иден­тификации, по которому она себя определяет. В обычных условиях общения интерпретация определяет себя по субъекту. В переводе она определяет себя по объекту. И там, и там между интерпрета­цией и идентификацией возникает отношение либо верификации, либо фальсификации. Диверсификация отношений создает предпо­сылки множественности: в одном случае – интерпретаций, в дру­гом случае – вариантов перевода. В обычных условиях понимания вариативна сама интерпретация, инвариантен – субъект-автор, по которому она себя идентифицирует (допускается множество ин­терпретаций одного и того же субъекта). В переводе инвариантна интерпретация (смысловое начало понимания), вариативен – объ­ект (идентификатор, предметный носитель смысла). Таким обра­зом, допускается равенство эквивалентов, различных вариантов перевода: различные эквиваленты подчинены одной и той же ин­терпретации, одному и тому же смыслу.

Список литературы:

1. Мартин Хайдеггер. – Челябинск: Урал LTD, 1998.

2. . Логика и металогика.// Васильев ­жаемая логика. Избранные труды. - М.: Наука. 1989; - стр. 94-123.

3. Гадамер Х-.Г. Истина и Метод. (основы философской герменев­тики). – М.: Прогресс, 1988.

4. духа.//Энциклопедия философских наук. Т. 3. – М.: Мысль, 1977.

5. О «герменевтическом повороте» в современной теории и методологии перевода.// Вестник Московского универси­тета. Серия 22. Теория перевода. №1-2. 2013 г.

6. Поппер, К. Логика и рост научного знания. — М.: Прогресс, 1983.

7. Сидоров коммуникативной лингвистики (учебное пособие). – М.: ВКИ, 1988 г.

8. де. Курс общей лингвистики.// де. Труды по языкознанию. – М.: Прогресс, 1977.

9. Философский энциклопедический словарь. – М.: Советская эн­циклопедия, 1983.

10. Об историческом познании.//Флоренский . Т. 3(2). – изд. «Мысль», 2002.

11. Сказать почти то же самое. Опыты о переводе. – СПб: Symposium, 2006.

12. Роль читателя. Исследования по семиотике текста. – СПб-М.: Symposium-изд. РГГУ, 2005.

[1] Речь идет об устойчивых иррациональных ассоциациях чувственной природы. Например, в музыке распространены цветовые интерпретации некоторых тональностей: тональность си бемоль мажор (два бемоля) ассоциативно связывается отдельными музыкантами с сиреневым цветом, а тональность ми мажор (четыре диеза) – с зеленым. Столь же иррациональны любые символические ассоциации в метафорах, в аллегориях, олицетворениях. Муравей напоминает труженика, бабочка или стрекоза – бездельницу. Любой символ – интерпретатор. В символе чувственное интерпретирует рациональное. При этом чувственное приобщается к рациональному, рационализируется. Условно-знаковое и безусловно-чувственное соперничают друг с другом в символе. Именно ввиду этой двойственности Соссюр отвергает символ как основу структурной организации языка (см.: [8,101]).

[2] Мы противопоставляем интерпретацию аргументации по тем же признакам, по которым противопоставлял естественнонаучное познание и историческое познание, пытаясь ответить на вопрос, в чем научность исторического познания? История интерпретативна, ищет цель, смысл фактов человеческого бытия. Наука равнодушна к телеологии факта, но ищет νοµος – закон бытия (см.: [10]. Наука ищет повторяемое, создает εργον, модель бытия. История ищет неповторяемое, постоянное обновление бытия – ενεργεια [10,20-24].

[3] Точнее, естественный объект также может стать объектом интерпретации – при условии, что человек-интерпретатор увидит в нем для себя знак, поймет и осмыслит этот объект как знак. Например, нельзя интерпретировать растение (березу, дуб, рябину, клен). Но то же самое растение вполне подлежит интерпретации, если мы антропологизируем его, увидим в нем некоторое его предназначение для человека, логику целенаправленного становления и/или целесообразного отношения к нам. В науке возможен вопрос: «Как Вы интерпретируете это явление?» Такой вопрос может касаться не только гуманитарных, но и онтологических воззрений ученого. Но имплицитно такой вопрос подразумевает, что есть другой ученый, который понимает то же явление иначе. Чтобы растение стало объектом интерпретации, вошло в область интерпретации как части человеческого понимания, оно должно либо быть выращено человеком, либо быть осмыслено как символ. Интерпретация семиотизирует реальность. В ее поле оказываются лишь «рукотворные», освященные культурным опытом объекты. выделяет два принципиальных качества в объектах, подпадающих под логику исторического познания: их культурогеность и их телеологичность, называя культуру «осуществлением царства целей» [10,23]. Последнее еще раз доказывает, что интерпретация принципиально ориентирована на символическую функцию знака.

[4] Мы здесь переносим на семиотику символа идею «открытого произведения» У. Эко, согласно которой читатель приравнивается в правах к писателю и выступает в качестве «соавтора» художественного произведения, поскольку в эстетическом контакте с автором все определяется его пониманием [12,111-112].

[5] О роли самосознания как критерия межсубъектного понимания говорит Г. . Гегель указывает на связь самосознающей рефлексии с другим субъектом. «Всеобщее самосознание есть утверждающее знание себя самого в другой самости.» [4,247]. Рефлектируя в себя, я непосредственно рефлектирован в другом 4,248]/ «Люди должны поэтому стремиться к тому, чтобы найти себя друг в друге» [4,248]. В этой рефлексии Гегель видит источник и залог высшей свободы субъекта и «субстанцию нравственности».

[6] Термин «сопряжение», думается, наиболее полно раскрывает природу коммуникации, является универсальным основанием всякой коммуникации. Подробная теоретическая разработка этого термина представлена во многих работах автора. См.: [7].