Становление системы источников права в Древних Афинах (стр. 2 )

Генезис права в Древней Греции невозможно рассматривать в отрыве от языческой религии и мифологии. Так, автором первых нравственных законов и заповедей древних греков считался Хирон, воспитатель Ахилла и других древнегреческих героев. Известны следующие три великие заповеди Хирона: 1) воздавай честь Зевсу и прочим богам, 2) уважай родителей и 3) не обижай гостя-чужестранца. Нарушение этих предписаний считалось смертным грехом, наказуемым вечными карами на том свете. Софокл упоминает также об «эфирородных законах, отец которых — один Олимп»; «не человеческая природа их родила, не будут они поэтому похоронены под покровом забвения». Содержание этих законов, этой «законнической древней нравственности» передают Пиндар, Эсхил и Геродот.[30] В поэме Гесиода «Труды и дни» (VIII в. до н. э.) описывается период господства обычного права (дике), освещенного богами. Надзор за соблюдением божьего правосудия, по Гесиоду, осуществляли Зевсовы стражи-демоны, неотступно следившие за исполнением принципа справедливости в судебных делах. Правосудие во времена Гесиода основывалось не на четко фиксированном кодексе писаных законов, а на неустойчивой обычно-правовой основе.[31] Уже в гомеровской Греции наряду с «дике» был распространен термин «фемис». Немецкий автор Р. Кёстлер пишет, что «фемис» — это право небес, а «дике» — это земное право, которое его имитирует; первое основывается на божественном установлении, второе происходит из закона, таким образом установленного(каким образом? здесь не очень понятно... – это близкая к цитируемому тексту фраза, оставить так!) и поэтому оно производное право (derivative law), которое вступает в силу посредством судебного решения.[32] По мнению французского лингвиста Э. Бенвениста, древнегреческий концепт «θέμις» буквально означает правило, установленное свыше, регламентирующее семейное право (право, действующее внутри семейной группы) и, следовательно, противостоящее «δίκη» как праву, регулирующему межсемейные отношения. Древнегреческий термин «дике» предполагает существование формульного права, которое определяет, чтó дóлжно делать в каждом конкретном случае. Гомеровское обозначение судьи («дикасполус») свидетельствует о том, что уже тогда обособлялась категория лиц, специально контролировавших соблюдение формульных установлений с правом изрекать соответствующие правила.[33] Однако в VIII–VI вв. до н. э. продолжало господствовать узко техническое понимание «дике» как судебного процесса и как норм обычного права, что предполагало отсутствие представления о движении права от обычного к кодифицированному, к писаным законам.

Становление древнегреческой законотворческой практики связано с так называемой эпохой индивидуальных законодателей, которых охваченные смутами полисы специально приглашали с целью составления некоего «кодекса законов».[34] Письменная фиксация существующих обычаев должна была обеспечить стабильность в полисном обществе, переживавшем гражданскую смуту, которая в сознании древних греков отождествлялась с массовыми эпидемиями и осквернением всего полиса. Кроме того, в архаическом обществе обычное право существовало в условиях поливариантности толкования в зависимости от состава судей-жрецов. Именно против такой неопределенности действующих нормативных правил была направлена традиция редактирования и обнародования норм обычного права. Поэтому нередко по совету оракулов (в частности Дельфийского или критских) полисы призывали специальных лиц со стороны, которые осуществляли ритуальные пурификации (очищения) и способствовали прекращению гражданских войн. Подобные деятели, совмещавшие функции очистителя и посредника-устроителя, стали прототипом раннегреческих законодателей, в частности, таких великих афинских архонтов, как фесмофет Драконт и эсимнет Солон.[35]

Здесь встает вопрос о соотношении религии и закона в древнегреческом обществе, частью которой выступает вопрос о роли Дельфийского оракула в законодательной реформе. Традиция сообщает, что, как правило, фиксация древних законов и введение новых освящались авторитетом дельфийского бога Аполлона. По сути, религия была источником санкционирования закона, а жречество существенно влияло на его внешнюю форму и на сам законотворческий процесс. Так, по свидетельству Плутарха и Аристотеля, текст древнейшего лакедемонского документа — Большой ретры — был дан спартанскому царю Ликургу именно в Дельфах (ок. 750 г. до н. э.).[36] Античная традиция также приписывает Ликургу три малых ретры: одна гласила, что писаные законы не нужны, другая была направлена против роскоши, третья запрещала вести войны с одним и тем же противником.[37] Интересно, что первоначально волю Аполлона Дельфийского толковали жрецы с острова Крит, жители которого были широко известны в деле составления законов и первыми приняли свод законов — так называемые Гортинские законы (ок. 450 г. до н. э.).[38] Другой законодатель — Залевк, правитель Локр Эпизефских (Южная Италия) — получил ок. 662 г. до н. э. одобрение Дельф в отношении своих законов, будто бы объявленных ему во сне самой богиней Афиной.[39]

Важным свидетельством осуществлявшейся во многих греческих полисах «первоначальной законодательной реформы»[40] стало законодательство Драконта в архаических Афинах. Оно было обусловлено рядом объективных факторов: с одной стороны, предотвращение попытки установления в Афинах тирании Килона (между 636 и 624 гг. до н. э.), а с другой — жестокий произвол эвпатридов во главе с архонтом Мегаклом по отношению к мятежникам и оскорбление святыни (некоторые из килоновцев были убиты рядом с алтарем богов, к которым они прибегли, умоляя о защите). Аристократическое правительство, возглавляемое архонтом Аристэхмом, в 621–620 гг. до н. э. было вынуждено признать необходимость создания писаных и обнародованных законов.[41] Выполнение этой задачи было поручено специальной коллегии во главе с фесмофетом Драконтом. В результате был составлен древнейший свод письменных законов по вопросам уголовного судопроизводства.

Исследователи располагают уникальным эпиграфическим памятником — копией одного из законов Драконта о непредумышленном убийстве.[42] Он представлял собою письменное изложение норм обычного права и религиозных установлений, на что указывает прежде всего их наименование — «φεσμοί» (обычаи). Аристотель прямо говорит: в данном законе не было ничего принадлежащего собственно Драконту, что заслуживало бы внимания, кроме суровости, являющейся следствием величины наказаний. По сути, это был консолидированный законодательный акт, состоявший из ряда параграфов о различных случаях совершения убийства и наказании за него. О систематизации уголовно-правовых норм в данном случае приходится говорить с большой долей условности, и тем более некорректно отождествлять драконтовские предписания с неким «уголовным кодексом», ибо письменной фиксации подвергся лишь древний обычай об отдельном составе преступления с целью разъяснения спорных и уточнения сомнительных его аспектов.

Важным достижением драконтовского законодательства стало проведение различия между тремя видами убийства: предумышленным, непредумышленным и дозволенным. Так, начало закона Драконта об убийстве содержало следующую фразу: «Даже если один человек убьет другого неумышленно, он должен уйти в изгнание».(источник?! – без указания на источник) Оговаривалось, что неумышленный убийца не может принуждать родственников жертвы к примирению, которое должно быть результатом добровольного согласия на строго определенных условиях. Разграничивалась судебная компетенция при рассмотрении дел об убийстве: умышленное убийство подлежало суду Ареопага (архонта-басилея и филобасилеев), а остальные виды данного преступления рассматривались специально учрежденной коллегией эфетов. Из отрывков уголовных постановлений Драконта об умышленном убийстве, сохранившихся в речах афинских судебных ораторов (например, в речах Демосфена против Навсимаха, Мидия, Аристократа, Еверга и Мнесибула), видно, что было узаконено право родовой мести, но при этом введены меры, облегчавшие положение обвиняемого: ограждение его от произвольных истязаний и возможность удалиться в добровольное изгнание. Кроме смертной казни, Драконтом были предусмотрены и другие виды наказания, в частности штраф в 20 быков и лишение прав («атимия»).

Как известно, жестокость драконтовских законов была сильно преувеличена аристократической традицией.[43] Плутарх указывает на то, что Солон «отменил все законы Драконта, кроме относящихся к убийствам, вследствие их суровости и величины наказаний: в них почти всем преступникам назначено было одно наказание — смерть, так что и обвиненные в праздности подвергались ей, и попавшиеся в краже овощей или плодов были наказываемы наравне со святотатцами и убийцами. Поэтому Демад впоследствии говорил, что Драконт написал свои законы кровью, а не чернилами».[44] В действительности положение драконтовского законодательства о смертной казни за воровство звучит так: «Если один человек, защищаясь, убьет другого, уводящего или уносящего что-то с применением силы и вопреки справедливости, причем совершит это на месте преступления, то такое убийство не требует наказания».(источник?!) Таким образом, убивший вора не нес никакой ответственности, что и могло впоследствии восприниматься как смертная казнь за воровство. По мнению В. В. Латышева, законы Драконта не были до такой степени жестоки и представляли собою даже известного рода прогресс, по крайней мере сравнительно с законами Залевка, и «вообще строгость древнейших законов нужно приписывать не личной суровости законодателей, а господствующим принципам эпохи, в которой они жили».[45]

В начале VI в. до н. э., когда аттическое право находилось еще in statu nascendi, в Афинах была проведена большая законодательная работа под руководством Солона, архонтат которого приходится на 594 г. до н. э. Его законы были поставлены на Акрополе, откуда впоследствии Эфиальт перенес их на площадь в здание Совета, а еще позднее они были перенесены в Пританей.[46]