Категория бытия в классической западноевропейской философии (стр. 19 )

Проблема осложняется еще и тем, что Аристотель ясно осознает специфичность категорий сущего и единого. Единое и сущее не могут быть рядом, ибо иначе видовые отличия этих родов не смогли бы ни быть едиными, ни быть бытием, ведь род не сказывается о видах (998b20-28). Возвращаясь к этому вопросу в 1001a-b, Аристотель добавляет, что, не признавая единое и сущее как таковые, мы отвергаем все остальные типы общности и числа, в конечном же счете делаем" все непознаваемым, так как общее, и только оно, – предмет знания. Если же признать само по себе сущее и само по себе единое, то нельзя будет объяснить, как возникает что-то от них отличное, ибо единство и бытие присущи всему. Из этих рассуждений и того, что сущее и единое не суть роды, напрашивается вывод о неприменимости категорий общего и идеального к данным понятиям. Ноология разъясняет, каким образом Аристотель решил это противоречие. Предварительно можно заметить, что ответ на вопрос потенциально содержится в самой постановке вопроса: вопрос о сущем сводится Аристотелем к вопросу о сущности, поэтому то, что значит "быть", мы узнаём вместе со смыслом сущности. Аристотель прямо указывает на то, что сущ ность есть не бытие в том или ином отношении, а чистое бытие (1028а30). Во всяком случае ясно, что ни сущее, ни сущность не являются родом. Те места, где Аристотель говорит о "сущности как роде сущего" или. как о "некотором едином роде" (De an. 412a-b; Phys. 189al4), являются, очевидно, нестрогим употреблением терминов – явление заурядное в философской Греческая литература. Характерно, что Аристотель стремился отождествить, хотя и с оговорками, сущее и единое (1003b22-35; также Х, 3) [32]. У них одна природа, поскольку их прибавление к высказыванию ничего не меняет в последнем, количество их видов одинаково, одинаково отношение к сущности, и вообще они сопутствуют друг другу. Итак, парадоксальным образом сущему и единому не нашлось места в аристотелевской классификации ни среди родов, ни среди сущностей.

В "Аналитике" Аристотель рассматривает еще один-аспект этого вопроса: отношение существования к доказательству и определению (гл. 2-3, 7-10 "Второй аналитики"). Чтойность вещи Аристотель относит к сфере определимого, существование же – к сфере доказательства. Необходимо, "чтобы посредством доказательства о чем бы то ни было, исключая сущность, доказывалось, что оно есть; бытие же ни для чего не есть сущность, ибо сущее не есть род" (Anal. post. 92b11). Тезис о том, что бытие ни для чего не есть сущность (to de einai oyk oysia oydeni) (ibid.), решительно разводит области доказательства, где одно приписывается другому, и определения, где нечто относится только к себе самому (ibid., 90b). Определение касается сущности вещи, доказательство же принимает и предполагает сущность заранее. Сущности – это начала, а начала должны быть недоказуемыми, чтобы не получилось бесконечного дробления начал на другие начала. Для одного и того же не могут существовать одновременно и доказательство и определение (91а6-12). Или мы постулируем сущность, говорит Аристотель, или связываем сущности в сфере существования. Существование, таким образом, действительно не является общим, или родом. Пожалуй, можно сказать вместе с тем, что существование – самое общее из высказываемого обо всем, но "самое" будет здесь обозначать переход в иное качество: существование – условие связи сущностей. Отсюда ясно, почему "есть" может выполнять функции связки в суждении. Ясно также, что из существования нельзя вывести сущность. Однако обратная связь, по Аристотелю, не только возможна, но и необходима: из сущности следует существование (11,8) в том смысле, что, зная суть предмета, мы знаем, что он так или иначе существует.

Приведенные рассуждения из "Аналитики" можно сопоставить с одним из значений сущего по Аристотелю, значением истины. Истина возникает, когда бытие называют бытием, а небытие небытием, когда же бытие называют небытием, а небытие бытием, возникает ложь (1011b26-27). Поэтому ложное и истинное не находятся в вещах, они суть результат связывания (pen synthesin) и разъединения (peri diairesin), которые существуют лишь в мысли, и в качестве некоторого состояния мысли (tes dianoias ti pathos) отличаются от сущего самого по себе (1027b18-1028а5). В этом смысле "быть" – значит быть связанным и составлять одно, а "не быть" – значит не быть связанным и составлять больше, чем одно (1051b12-13). Для вещей несоставных, находящихся вне связи, это правило существенно изменяется, но для обычной ситуации оно универсально.

Дополняет "Метафизику" трактат "Об истолковании". Имена и глаголы, говорится в нем, сами по себе не имеют значения истинности или ложности, пока к ним не прибавляется "быть" или "не быть" (16а10-18). "«Быть» или «не быть» не обозначения предмета, так же, когда скажешь «сущее» просто, само по себе, ибо само по себе оно ничего не значит и лишь указывает на некую связь, которую, однако, нельзя мыслить без составляемых" (16b22-25). Итак, сущее – это не род, не вид и не индивид. Само по себе оно и не сущность. Сущее, так же как и единое, с которым оно практически сливается, является условием связи и сферой проявления истины и лжи. Казалось бы, Аристотель отступает в этом отношении от античной традиции онтологизации истины и ее связи с добром, он даже прямо указывает на ошибочность отождествления блага с истиной, а зла с ложью (Met. 1027b26), замечая, что истина – это состояние мысли.

На самом деле традиция остается в силе, но реализуется на другом онтологическом уровне. Верно, что. из сущего ничего нельзя вывести, что оно ничего не значит и ничего не добавляет к тому, что уже есть в природе бытия, выполняя роль связи. Но сущее относится к сущности не так, как к ней относятся виды и роды: сущее – пустая противоположность сущности, но тем самым – ее возможность. В сущности существование находит свою действительность [33]; оставаясь же возможностью сущности, оно является условием связи, то есть "полем" истины и лжи, связкой в суждении. В самом бытии нет ни истины, ни лжи, но их источником, так же как и возможностью для ума находиться в соответствующем состоянии оказывания лжи или истины, является та пустая сфера сущего, которую-Аристотель не отождествил ни с общим, ни с единичным. Вспомним проблему предикации, затронутую в. разделе о Платоне. Там было процитировано высказывание о том, что бытие, по Платону, – предикат и основа предикации. Позицию Аристотеля сравнивает с кантовским тезисом о том, что бытие не может быть предикатом {см.: 27, 265-266}. Действительно, ни сущее, ни сущность не могут быть ничему приписаны как свойство или качество: сущее – потому, что оно есть лишь возможность. самого акта соединения качеств; сущность – потому, что она есть действительность, которой присуще все остальное как ее свойства. Тезис Канта совершенно тождествен тому аспекту непредикативности, который относится к сущему. И все же мы можем предположить, что различия между платоновской и аристотелевско-кантовской точками зрения лежат по большей части в сфере выражения идеи, а более глубокие слои этих учений не исключают согласования, а то и прямого совпадения.

Ведь для Платона бытие – не заурядный предикат, который присоединяется к понятию наряду со многими другими, а первопредикат, порождающий своим наличием мир иного и, следовательно, впервые разделяющий сущность и ее существование, а если идти обратным путем – дающий возможность их соединения. С другой стороны, Аристотель и Кант, исключая бытие из числа предикатов, оставляют за ним более высокий статус: бытие не есть реальный предикат, но оно – субъект. Бытие с этой точки зрения нельзя вывести из абстрактной идеальности, оно нечто большее, чем мысль; но мысль тем не менее – это ближайшее инобытие сущности, это потенциальное бытие. Не всякая мысль может стать актуальным бытием, но в принципе это доступно мышлению. Разве не так у Платона? Мегарским попыткам отождествить бытие и идеальность Платон противопоставил немало аргументов, отождествление бытия и субъективной эмпирии мышления у софистов также было раскритиковано Платоном. Ближе всего к нему, конечно, Аристотель. Нельзя упускать из вида несхожесть их учений, но надо учитывать и то, что многие концепции Платона оформлены как указание и общее определение той или иной проблематики; Аристотель же дает конкретную разработку и интерпретацию проблемы. Поэтому не всегда можно сравнивать тексты без предварительного обоснования соизмеримости тех форм, в которых выражено содержание.

Что касается самой проблемы бытия как предиката, то можно заметить, что формулировки Платона, Аристотеля и Канта тем контрастнее, чем более специальную задачу решает их контекст. Если же сравнивать те части их систем, которые тяготеют к синтезу, то выяснится, что на уровнях, где сущность и сущее совпадают, проблема предикации снимается: генология Платона, ноология Аристотеля, телеология Канта в принципе согласуются без диссонансов, хотя говорить о гармонии было бы слишком смело, если только не сказать словами эфесского мудреца: "тайная гармония сильнее явной".

3. Сущность и возможность

Мы выяснили, чем должна быть сущность и почему ничто из рассмотренного выше ею не является. Но что же соответствует тем критериям, которые выдвинул для сущности Аристотель? Поскольку сам он считает, что сущностью можно быть в разной степени, попытаемся приблизиться к ней, восходя от низших ступеней к высшим. Для этого необходимо, наконец, обратиться к двум самым важным категориям "Метафизики": возможности и действительности. Эти понятия с тем специфическим смыслом, который придает им Аристотель, играют в его философии роль главного инструмента для разрешения всех антиномий и в то же время обозначают наиболее общие онтологические сферы, подобно платоновскому различению мира бытия и мира становления. Ниже мы специально займемся выяснением их значения, а пока отметим, что для решения проблемы сущности надо рассмотреть ее в двух аспектах: во-первых, сущность в связи с разными уровнями материальности или осуществляемой возможности; во-вторых, сущность как действительность без материи и нереализованных возможностей, то есть в конечном счете Ум-Нус, мыслящий самого себя.