Социальные миражи современности (стр. 2 )

треть на действительность осуществленных мечтаний его!

Не будем уже говорить о счастии, о довольстве. Оставим в стороне субъек-

тивные взгляды, но как не похоже осуществление на мечты даже с чисто объек-

тивной точки зрения! А ведь для XVIII века это были не мечты, это казалось тогда

реальнейшей изо всех реальностей! Не фантазия «предрассудков», а разум тогда

пророчествовал. Что же должно думать, когда его пророчества ни на одном пун-

кте не оказываются верными? Ни одно предвидение не осуществилось, и разви-

тие жизни идет в противоречии с ними несмотря на то, что старается именно их

осуществлять и даже думает, будто их осуществляет. Проницательный ум проро-

ков и софистов XVIII века был бы поражен, может быть, более всего именно этим

«неразумным» состоянием умов их же собственных учеников и последователей.

Объединение разума и просвещения со стремлением к реализации «естественных» прав, которое XVIII век объявил уже готовым фундаментом бесконечного прогресса, прежде всего оказывается мифом. Продолжатели дела XVIII века, современные демократы и революционеры, конечно, по старой памяти продолжают воображать себя интеллигенцией и воспевают себе гимны под видом Аrmeе de la pensee, Armee toujours sacree, Qui fait par le progre Marcher l’humanite!2

1 Указ. соч. (прим. Л. Тихомирова).

2 Армия разума, армия всегда священная, которая заставляет ради прогресса маршировать человечество!

(франц.).

Но в действительности настоящая «armee de la pensee» XIX века, представители его точных знаний и развивающейся мысли, люди науки все столетие только и делают, что подрывают основы, на которых строились политические и социальные идеалы XVIII века и либерального демократизма нашего времени. Этиидеалы и наука разъединились в полную противоположность XVIII веку. Требуя вободы, равенства и демократии, Руссо или Кондорсе, казалось им, основывались на точном анализе природы человека и природы общества. Они могли математически ясно показать, как, например, естественная свобода личности, проходя сквозь общественный договор, сказывается затем в известных формах

политических вольностей, подобно тому как луч света, проходя сквозь призма-

тическую среду стекла, проявляется на экране в виде того или иного спектра.

Требование демократического строя являлось не произвольным делом личного

вкуса, а простым указанием объективного закона социальной природы. Ничего

подобного не существует ныне. Выводы о необходимости политических вольно-

стей затвержены наизусть, но посылки, из которых они только и вытекают, совер-

шенно разрушены наукой. Выводы стали предметом общего верования, но висят

на воздухе со всеми признаками ненавистных XVIII веку «предрассудков». Говорят

и нынче о естественных правах, но в качестве совершенно бессмысленного выра-

жения, которое еще годится для оратора, но никак не для человека науки. Говорят

о народном представительстве, о том, что правление без представительства есть

узурпация, о том, каковы наилучшие формы выборов, о том даже, что и мень-

шинство не должно оставаться без представительства. Но почему вообще нужно

представительство и даже что, собственно, оно «представляет» – ни один человек

не сумеет объяснить. Говорят нынче о свободе, но откуда она взялась и что озна-

чает – никому не известно, и меньше всего специалистам-психологам, которые

гораздо охотнее и толковее расскажут нам о роковых влияниях, принудительно

определяющих действия человека. В этом отношении контраст двух веков рази-

телен. Тогда разум и политическое действие, как формулировал Кондорсе, слива-

лись неразрывно. Теперь между ними не улавливается никакой ясной связи.

Единение оказалось несколько менее продолжительным, нежели жизнь зем-

ного шара! Оно длилось один момент и сменилось все более резким расхождени-

ем. Пути движения материалистического разума и духовных «естественных прав»

пересеклись на мгновение в одной точке, блеснув в ней иллюзией «объединения»,

и столь же быстро снова расходятся на все более расширяющееся расстояние.

Одновременно с этим быстро расшатывается, истрепывается либеральный демо-

кратизм, который в XVIII веке представлялся чем-то вечным. Ему на смену вы-

ступает более «разумный» социальный демократизм, уже и ныне оспариваемый

отрешившимся ото всякого «разума» анархизмом.

II

Никогда в жизни покойный не находил более счастливого вы-

ражения, как назвав современное обществом «обществом христианским, но от-

рекшимся от Христа». В этом вся суть, вся оригинальность, все судьбы общества,

вводимого в историю «новой эрой». По многому множеству обстоятельств разви-

тие мысли в странах европейской культуры пошло по линии материализма. Ре-

альное существование духовного мира, мистического элемента мировой жизни,

стало для людей сказкой и фантазией. XVIII век вполне усвоил это течение мысли.

И, однако же, перестав верить в Бога христианского, люди все-таки оставались

его созданием. Их душа со своим нравственным содержанием оставалась душой

христианина, хотя бы искаженной. Отрешиться от того нравственного содержа-

ния, которое дала душе человеческой христианская выработка или, по крайней

мере, воздействие, люди не могли и до сих пор не могут. Стремления, создаваемые

этим содержанием, требуют себе места и удовлетворения. XVIII веку принадле-

жит первая попытка гармонически слить эти стремления с чисто материалисти-

ческим содержанием жизни. Отсюда кажущаяся оригинальность его. На самом

деле основные понятия, на которых XVIII век начал строить новое общество, все

составляют отголосок христианства. Понятие о достоинстве личности, ее свобо-

де, общем равенстве, правах человека, предшествующих общественным правам,

идея о природном совершенстве и усовершаемости человека – все это осталось

от христианства, с теми необходимыми искажениями, какие сами собой явля-

лись при отрицании реальности духовного мира. В самых понятиях XVIII века об

обществе явно материализированное воспоминание о Церкви. С церкви скопиро-

вано представление об обществе как о некоторой коллективности, определяемой

исключительно духовной природой человека. Космополитизм нового общества,

таинственная народная воля, будто бы насквозь его пропитывающая, всем непо-

нятно управляющая и при всех частных ошибках остающаяся непогрешимой, –

все это отголоски христианской церкви. Это на всех пунктах «Царство не от мира

сего», втискиваемое в не вмещающие его рамки именно «сего мира»...

Современное общество, раздираемое этим основным противоречием, умом

не сознает его и даже отрицает. Материалистическое понимание жизни укорени-

лось так прочно, что люди большею частью просто неспособны серьезно принять

во внимание действие духовного элемента. Какое же тут, говорят, противоречие?

Действительно, ценный элемент христианства составляют его нравственные по-

нятия, высокая концепция личности. Новая эра именно и удержала их. Она от-

бросила лишь отживший, мистический элемент христианства. Не естественно

ли это? Не так ли совершается в мире всякий прогресс, удерживая из пережитого

все ценное и отбрасывая ненужную ветошь? На этом-то, однако, и ошибается ны-

нешний век. Он не понимает, что из христианства нельзя выбросить его мисти-

ческого начала, не уничтожая тем самым социального значения создаваемой им

личности. Христианские нравственные понятия исторически в высшей степени

благодетельно отразились на земной, социальной жизни. Однако же это происхо-

дит лишь в том случае, когда христианин остается вполне христианином, то есть

живет не для земной жизни, не в ней ищет осуществления своих идеалов, не в нее

вкладывает свою душу. Совершенно иное получается, если христианин остает-

ся без руководства божественным авторитетом, без духовной жизни на земле и

без окончательных загробных целей этой духовной деятельности своей. Он оста-

ется тогда с безмерными требованиями перед крайне ограниченным миром, не-

способным их удовлетворить. Он остается без дисциплины, потому что ничего в

мире не знает выше своей личности, ни перед чем не преклонится, если нет для

него Бога. Он не способен уважать общество как явление материальное, не пре-

клонится и перед большинством таких же, как он, личностей, потому что из их

суммы еще не получается личности более высокой, чем он. Участь и социальная

роль такого человека самая несчастная и зловредная. Он или является вечным

отрицателем действительной социальной жизни, или будет искать удовлетво-

рения своих стремлений к безмерному в безмерных наслаждениях, безмерном

честолюбии, в стремлении к грандиозному, которое так характеризует больные

XVIII–XIX века. Христианин без Бога вполне напоминает сатану. Недаром образ

неукротимой гордыни так прельщал поэтов XVIII века. Мы все – верующие или не

верующие в Бога – настолько Им созданы, настолько неспособны вырвать из себя

заложенного Им божественного огня, что нам невольно нравится эта духовная,

безмерно высокая личность. Но посмотрим с холодным вниманием рассудка.

Если нам нужно лишь хорошо устроить земную, социальную жизнь, если кроме

нее ничего не существует – тогда с какой стати называть высокими, возвышенны-

ми те качества и стремления, которые с земной точки зрения только фантастич-

ны, болезненны, не имеют ничего общего с материальной действительностью?

Это качества человека ненормального. Он, скажут, полезен уже своим вечным

беспокойством, стремлением к чему-то другому, не тому, что есть. Но это стрем-

ление было бы полезно лишь при реальных в основе идеалах. Беспокойство же

христианина, лишенного Бога, выбивает мир из status quo лишь затем, чтобы

тащить его каждый раз к материально невозможному.

Ошибаются те, которые видят в XVIII–XIX веках возрождение античных госу-

дарственных идей. Язычник был практичен. Его идеи не усложнялись христиан-

скими стремлениями к абсолютному. Его общество могло развиваться спокойно.

Участь же общества христианского по нравственному типу личности, но отрек-

шегося от Христа в приложении своих нравственных сил, по справедливому вы-