Социальные миражи современности (стр. 4 )

2 Рошфор Анри (1830–1913) – французский политический деятель и публицист. Выступал против Второй

империи. В дальнейшем буланжист и критик Дрейфуса.

3 Флоке Шарль Томас (1828–1896) – французский политический деятель. В 1888–1889 гг. возглавлял

кабинет министров, будучи министром внутренних дел.

4 Буланже Мария (1837–1891) – французский государственный и военный деятель,

генерал. Участник экспедиции в Африке, войн в Италии, Индокитае и франко-прусской войны. В 1886 г.

был недолгое время военным министром в кабинете Фрейсине. Кончил жизнь самоубийством.

человек (что-то вроде анархиста), утверждает, что существует лишь парламента-

ризм, а не представительное правление, и это по той простой причине, что ника-

кой народной воли, которую бы можно было представлять, вовсе не существует.

Кто прав в этих двух крайностях, столь противоположных?

Но для решения этого нужно прежде спросить себя: что такое, собственно,

народная воля, пред которой преклоняются или которую отрицают? Замечатель-

но, что при бесчисленных рассуждениях о народной воле люди менее всего заду-

мывались над этим фундаментальным, казалось бы, вопросом.

Что такое самый народ? К понятию о нем можно подходить с двух весьма раз-

личных точек зрения.

Всякий народ, во-первых, представляет нечто историческое целое, длинный

ряд последовательных поколений, сотни или тысячи лет живших наследственно

передаваемой общей жизнью. В этом виде народ, нация, представляет некото-

рое социально органическое явление с более или менее ясно выраженными за-

конами внутреннего развития. В этом виде народ, нация, составляет вместе с

тем несомненный научный факт. Вся наша наука XIX века знает только этот на-

род, говорит нам только о нем. Но политиканы и демократическое направление

рассматривают народ не в этом виде – исторического, социально органического

явления, а просто в виде суммы наличных обывателей страны. Это есть вторая

точка зрения, которая рассматривает нацию как простую ассоциацию людей,

соединившихся в государство, потому что они этого захотели, живущих по тем

законам, какие им нравятся, и произвольно изменяющих, когда им вздумается,

законы своей совместной жизни.

Где же искать волю народа? В какой форме, в каком понимании слова «на-

ция» эта нация имеет некоторую общую всем членам ее волю? Можно ли сказать,

что такой общей всем воли совершенно не существует? Нет, в этом отношении

Руссо был вполне прав. Чутье, замечательное вообще, не обмануло его и тут. Он

чувствовал, что в нации есть какая-то общая воля, и совершенно правильно за-

ключал, что наилучшее, наиболее всех удовлетворяющее и наиболее прочное

государство будет то, которое функционирует сообразно с этой общей волей. Он

совершенно правильно понимал, что такое общество будет свободно, то есть что

принудительные меры в нем теряют тиранический, насильственный характер,

ибо принимаются населением добровольно. Он был прав, провидя в этой общей

воле нечто единое, неподкупное, разумное, то есть, стало быть, нечто весьма бла-

годетельное в смысле основы управления. Непоправимая ошибка Руссо заключа-

лась лишь в том, что он захотел искать общей воли именно там, где есть лишь

презираемая им воля всех. Он не только под влиянием осиротелого христианско-

го чувства идеализировал, безмерно одухотворил общую волю, но, сверх того, в

противность всем фактам, упорно хотел видеть эту обожествленную общую волю

именно в ассоциации данных наличных обывателей данной страны.

А между тем некоторая общая воля существует лишь как унаследованный

вывод исторических традиционных привычек, как результат долгого коллектив-

ного опыта. Это то, что называется гораздо лучше духом народа. Но мог ли Руссо

искать общей воли в этой области? Ведь это значило бы отказаться от идеи но-

вого общества, общества идеализированного, одухотворенного. В историческом

обществе есть известное присутствие общей воли, разумности, неподкупности и

т. п. Но в этом же обществе еще больше чисто материальной необходимости, инер-

ции раз сложившегося типа, в котором очень много чисто животных элементов.

Руссо не имел надобности долго размышлять, чтобы видеть все это в исторически

разлагающейся Франции «старого строя». Мог ли он религиозно преклониться

пред этим обществом и пред общею волей, в нем жившей? Понятно, нет. Это воз-

можно для языческого нравственного типа, но никак не для христиански утон-

ченного. Для христианина с начала и до конца веков царство мира сего есть факт

простой материальной необходимости, уважаемой, как всякое условие, предпи-

санное божеством для земной жизни нашей, но, как и все эти условия, непригод-

ное для духовного преклонения. Высшее не склоняется пред низшим. В истори-

ческом, действительно существующем обществе христианская душа не способна

создать себе кумира. А кумир ей необходим, когда она потеряла Бога. И кумира

этого не из чего создать, кроме общественной жизни, которая одна во всей при-

роде представляет некоторые следы чего-то духовного. Приходится внутренним

психологическим криком сочинять себе новое общество, и даже такой гениаль-

ный человек, как Руссо, готов обмануть себя самыми ничтожными софизмами,

утопить свой разум в тумане самых безнадежных фраз, лишь бы за этим туманом

получились обманчивые контуры общества, способного послужить суррогатом

идеи Божества.

V

Собственно для народоправства не годится и традиционная народная воля,

которая дает только общий дух, общее направление, но никак не частные указа-

ния по тысяче вопросов ежедневного законодательства и управления. Эти вопро-

сы, последовательное и сменяющееся решение которых составляет управление

страной, ясны только при постоянном специальном их изучении, другими сло-

вами – они ясны только для лиц того слоя, который специализируется именно на

делах управления, на делах политики. Только этот правящий слой имеет в отно-

шении их какую-нибудь волю. Поэтому такой класс и появляется неизбежно, не-

смотря на все наши теории. Собственно же народная воля с характером всеобщ-

ности, единства проявляется лишь в редких, исключительных случаях: «война

насмерть», «мир во что бы то ни стало», «долой узурпатора» и т. п. Эти случаи не

только редки, но, сверх того, в них народная воля настолько ясна, что не требует

никаких голосований, и настолько могуча, что нет власти, которая бы ей не под-

чинилась. Такая народная воля существовала, существует и будет существовать

во всех государствах мира. Не о ней шла речь, не на ней начали строить новое

общество. Либеральный демократизм обратился к наличной сумме обывателей

страны с требованием, чтоб этот народ высказывал свою волю по всем текущим

вопросам управления: повышать пошлину или понижать? Занимать такую-то

колонию или не занимать? В одной или в другой форме вести государственное

хозяйство? Абсурд, невозможность! Не подлежит ни малейшему сомнению, что

у массы обитателей страны физически не может быть общей воли по всем этим

вопросам, а существует или безразличие, или недоумение, когда вопрос прямо

не задевает человека, или ряд частных, эгоистических и взаимно противополож-

ных желаний. По каждому вопросу найдется несколько человек, действительно

знакомых с ним, рассуждающих умно и бескорыстно, но, во-первых, и их мнение

только частное, а во-вторых, такой ценный голос имеет ровно столько же веса на

баллотировке, как голос человека глупого и ничего в вопросе не смыслящего. Во

всяком случае, имеется не общая воля, а ряд частных мнений. Правда, над этим

хаосом безразличия и единоличных, противоречивых желаний носится некото-

рый общий дух, наследие традиций, продукт прошлого. Но сделать самостоятель-

но выводы из этого духа масса может только в редких, особенно ярких случаях. По

случаям обыкновенным, мелким, из которых, однако, слагается все правление,

масса народа даже не сумеет сделать правильного вывода из своих смутных тра-

диционных желаний и уж во всяком случае не успеет. Общее мнение складыва-

ется очень медленно, от человека к человеку, с отступлениями, с колебаниями.

Кто имел дело с собраниями, тот знает, как трудно сложиться общему мнению

даже каких-нибудь десятков человек по новому вопросу. А вопросы управления

все новы, являясь каждый раз в новых комбинациях и в новой обстановке. Если

бы народ серьезно, добросовестно вздумал отнестись к требованию высказать

свою волю по вопросу, положим, о котиковом промысле на Командорских остро-

вах, ему бы на обсуждение потребовались десятки лет, и затем решение натураль-

но оказалось бы никуда не годным, потому что, может быть, к тому времени уже

на островах не осталось бы ни одного зверя. Не говорю уже о том, что решение в

большинстве случаев было бы, конечно, менее основательно, чем решение двух-

трех специалистов. Но, сверх того, вопросы правления требуют решения своевре-

менного, то есть быстрого. При этом условии никакой общей, никакой даже воли

большинства в отношении их никогда не существует. Ответы, даваемые этим

большинством, включая в то число даже вполне образованных и умных людей,

будут непродуманны, случайны и ничуть даже не выразят их действительной (in

potentia) воли. Может быть, через полчаса после подачи голосов большая часть

большинства будет готова голосовать за противоположное мнение, и совершенно

искренне, потому что ни в том, ни в другом решении она ровно ничего не смыслит

и судит по легковесным, случайным подсказываниям лиц знающих или заинте-

ресованных. Решение осуществится, и завтра же миллионы голосов будут готовы

закричать, что они вовсе не желали подобной глупости!

Общей воли в огромном большинстве случаев нет и не может быть во всякий

данный момент. Если бы либеральный демократизм вздумал оставаться верным

теории, то он на другой же день заморил бы страну голодом, потому что общего

решения не получил бы по самым элементарным вопросам, и вся политическая

машина сразу должна была бы остановиться. Это такое несообразное требова-

ние, которое никакими силами не осуществимо. Поэтому общее мнение, требуе-