Социальные миражи современности (стр. 3 )

ражению , сводится к вечной революции.

К этому привела и попытка XVIII века создать новое общество. Философия

успела поставить такой идеал общества, пред которым личность, выработанная

восемнадцатью веками христианского воздействия, согласилась преклониться.

Но что же это за общество? Чистый мираж. Оно построено не на действительных

законах и основах социальной жизни, а на фикциях, выведенных логически из

духовной природы человека. Как только попробовали устроить такое общество,

немедленно оказалось, что предприятие немыслимо. Правда, успели разрушить

старый исторический строй и создали новый. Но каким путем? Оказалось, что

это новое общество живет и держится только потому, что не осуществляет своих

иллюзорных основ, а действует вопреки им и в новой форме воспроизводит лишь

основы старого общества.

III

Стоит действительно сравнить фактические основы либерально-

демократического строя с теми, которые ему предписывает создавшая его поли-

тическая философия. Противоположность полнейшая!

Руссо, конечно, фантазировал, толкуя о народной воле, которая будто бы еди-

на, всегда хочет только добра и никогда не заблуждается. Но не нужно забывать,

что он говорил вовсе не о той народной воле, о какой толкуют наши депутаты, из-

биратели и журналисты. Руссо сам вырос в республике и в такие ловушки не по-

падался. Он заботливо оговаривается, что «часто есть разница между волею всех

(volonte de tous) и общею волей (volonte generale)»1.

Волю всех, на которой воздвигнут наш либеральный демократизм, Руссо ис-

кренне презирал. Устройство и правление, учил он, совершенны лишь тогда, ког-

да определяются общей волей, а не эгоистической, устрашаемой и подкупаемой

волей всех. Для создания нового, совершенного общества необходимо достигнуть

обнаружения и действия именно общей воли.

Но как же достигнуть этого? Тут Руссо становится опять в коренное противо-

речие с практикой своих учеников. Он требует прежде всего уничтожения част-

ных кружков и партий. «Для правильного выражения общей воли нужно, чтобы в

государстве не было частных обществ и чтобы каждый гражданин выражал толь-

ко свое личное мнение» (n’opine que d’apres lui). Только в этом случае из множества

частных отклонений получается известный осадок общей воли и обсуждение

всегда окажется хорошо. С появлением партий все пугается, и гражданин выра-

жает уже не свою волю, а волю данного кружка. Когда начинают чувствоваться

такие частные интересы и «малые общества (кружки, партии) начинают влиять

на большое (государство), общая воля уже не выражается волей всех». Руссо тре-

бует поэтому уничтожения партий или по крайней мере численного обессиления

их. Как самое крайнее условие, уже безусловно необходимое, нужно, чтобы не

существовало такой партии, которая была бы заметно сильнее остальных. Если

не достигнуто даже этого, если «одна из этих ассоциаций (партий) настолько ве-

лика, что преобладает над всеми другими, – общей воли более не существует и

осуществляемое мнение есть мнение частное»2.

Другими словами – демократии, правления народной воли уже не су-

ществует.

Так же решительно, так же настойчиво Руссо доказывает, что народная воля

не выражается никаким представительством. Представительство он, как ис-

кренний и логический демократ, просто ненавидит, не может его достаточно не

заклеймить. Когда, говорит он, граждане развращаются, они учреждают посто-

янную армию, чтобы поработить отечество, и назначают представителей, чтоб

его продать3.

Он и рассуждает о представительном правлении в отделе о смерти полити-

ческого организма. Ни народное самодержавие, говорит он, ни народная воля не

могут быть ни передаваемы, ни представляемы по самому существу вещей.

Нетрудно представить, что сказал бы Руссо о наших республиках и конститу-

ционных монархиях, о всем строе либерального демократизма, который держит-

ся исключительно тем, что проклинал пророк его. Этот строй целиком основан

на представительстве, он безусловно немыслим без партий, и, наконец, прав-

ление страны основано непременно на преобладании одной какой-либо партии

в парламенте. Когда такого преобладания нет – правление готово остановиться

и приходится распускать парламент в надежде, не даст ли страна такого пред-

ставительства, в котором, по терминологии Руссо, не существует общей воли, а

только «частное мнение».

1 -Ж. Du contrat social (Об общественном договоре). Кн. 2, гл. 3 (прим. Л. Тихомирова).

2 Указ. соч. (прим. Л. Тихомирова).

3 Там же (прим. Л. Тихомирова).

И эта политическая система, в довершение логики, освящается все вынося-

щей фикцией народной воли!

Вырождение чистой демократической идеи Руссо в идею парламентарную

произошло, однако, вовсе не по чьей-нибудь злонамеренности, не по преднаме-

ренному желанию учеников исказить идею учителя. Если Руссо забыт в настоя-

щее время, то в эпоху первой французской революции его сочинения играли роль

настоящего политического катехизиса. В последовательности и энергии первых

организаторов новой эры тоже никто не усомнится. Это были люди, способные

восклицать: «Perisse la France, pourvu que le principe vivre»1. Но теория требовала

таких невозможностей, что на практике от них нельзя было не отступить в пер-

вую же минуту действия. Статья 6 Декларации прав и обязанностей человека и

гражданина уже объясняет: «Закон есть общая воля (La volonte generale), выра-

жаемая большинством граждан или их представителей»2.

Эта общая воля, выражаемая большинством представителей, привела бы в

ужас автора «Contrat social», но как же было иначе формулировать? Где же было

искать «настоящую» общую волю? В тот же самый момент появляются и партии.

Именно прозелитам народной воли пришлось водворять свои идеи путем жесто-

чайшей диктатуры партий. По Руссо выходило, что здесь «общей» воли более не

существует и осуществляемое мнение (то есть весь демократический строй) есть

мнение частное. Но как было иначе поступить? «Члены конвента, – как метко фор-

мулирует Лаверде, – будучи прозелитами Contrat social, в теории признавали вер-

ховную волю нации, потому что демократический принцип был тогда последним

словом науки. Но на практике они не могли допустить этой воли нации, потому

что обладали здравым смыслом. Когда дело коснулось того, чтобы предать ковчег

революции на произвол океана народной бессознательности, они почувствовали,

что он бы пошел ко дну, и не осмелились»3.

Этот строй, основанный на вопиющем противоречии теории и практики, так

и развивается до конца. Конституционное право уже с Бенжамена Констана4 на-

чинает даже отрекаться от той идеи, которая, однако, только и дает новому строю

историческое право на существование. Государственная наука уже не скрывает

от себя, что новый строй есть существенно представительный и что он состав-

ляет некоторую аристократию. «Принцип представительной демократии, – говорит Блюнчли, – таков: лучшие люди из народа должны управлять от его имени и

по его поручению... Власть в государстве вручается большинству, а приложение

ее – меньшинству». Народ, значит, ставится откровенно в положение Souverain

qui regne mais ne gouverne pas1. Но кто же дал право на такое истолкование стрем-

лений новой эры? В нем проявляется лишь то общее обстоятельство, что науч-

ная мысль XIX века не имеет ничего общего с действительностью его практики,

с идеалами, влекущими массы к их революционным стремлениям. В настоящее

время этот разлад не озабочивает банальных демократов, потому что, строго го-

воря, они никакой теории не имеют. Тот же самый Рошфор2, который постоянно

кричит о народной воле, способен печатно заявить, угрожая противникам рево-

люцией: «Ведь мы знаем, как делать народную волю!».

1 Пусть падет Франция, чтобы жил принцип (франц.).

2 Конституция 5 фруктидора III года. Manuel republicain. Paris, an. 7 (прим. Л. Тихомирова).

3 «Les assamblees parlantes» («Coвeщaтeльныe собрания», франц.) (прим. Л. Тихомирова).

4 Констан де Ребекк Бенжамен Анри (1767–1830) – французский политический деятель, литератор. Автор

«Курса конституционной политики» (1816–1820 гг.).

Можно ли допустить, чтобы он в глубине души уважал ее?

Флоке3 во время самого разгара буланжистского

движения произнес замечательную и произведшую впечатление речь, которую

я, к сожалению, могу цитировать лишь на память. «Мы, – приблизительно сказал

он, – покорные слуги демократии, мы готовы безусловно, слепо (подлинное его вы-

ражение: aveuglement) исполнять народную волю. Одного мы не можем сделать:

допустить уничтожения демократических учреждений, потому что тогда народ-

ная воля не будет проявляться». Итак, они готовы слепо исполнять волю нации,

но когда эта нация кричит о распущении палаты и пересмотре конституции, то

демократы, правильно или ошибочно догадываясь, что пересмотр при помощи

Учредительного собрания даст диктатуру генералу Буланже4, назначают Конста-

на, а Констан переделывает народную волю, поставив своим префектам ульти-

матум: или голосование будет против буланжистов, или префект слетает с места!

С одной стороны, это кажется настоящим цинизмом. С другой стороны, формула

Флоке тоже совершенно верно схватывает внешность положения. Демократиче-

ские учреждения действительно необходимы. Дело только в том, что они необхо-

димы вовсе не для проявления народной воли, а как средство внушения народу

некоторого подобия воли. Это обстоятельство в высшей степени существенное,

которое более всего уясняет настоящую природу так называемой народной воли.

IV

XVIII век видел в народной воле такое же открытие для политики, какое закон

тяготения создал для астрономии. Практика народной воли за целое столетие в

различных странах представила в народном самодержавии картину такой бес-

толочи, что теперь иные уже спрашивают себя: не есть ли народная воля чистая

фикция? Лаверде, который вовсе не реакционер и, напротив, очень передовой

1 Суверен, который царствует, но не управляет (франц.).