Маршал Рокоссовский: гений в тени победы (стр. 3 )

«Кадры решают все». Эта сталинская фраза стала почти крылатой, ни на йоту не утратив справедливости. В дальновидности Иосифу Виссарионовичу не откажешь: он очень умело подбирал кадры, в зависимости от поставленной перед собой политической и/или управленческой задачи. Почему же он все-таки предпочел Жукова? До 1937 г. шел по служебной лестнице быстрее. Может быть, все дело в том, что, как говорит Л. Золотов, в дальнейшем пришло время - смелого, решительного, дерзкого военачальника («Обозреватель-Observer», 22 декабря 1999 г.)?

Нет. И, вряд ли, полагаю, абсолютно верна достаточно распространенная сегодня версия о том, что Берлин должен был брать полководец не с польской, а с русской фамилией. Хотя не исключено, что она содержит зерно истины, т. к. даже в своей речи на параде 7 ноября 1941 г., призывая советский народ на борьбу с захватчиками, Сталин в своей речи говорил не о социалистических завоеваниях, но о славных русских полководцах, чей пример должен вдохновлять в боях. Кроме того, возможно, Сталин просто стремился оградить Рокоссовского, далекого от политических и иных интриг и склок, от тех, кто непременно воспользовался бы его положением в своих корыстных целях.

Как мне кажется, дело все же обстоит несколько иначе. Если бы в 1937 г. волна репрессий не захлестнула столь талантливого военного специалиста, изучавшего проблемы развития средств вооруженной борьбы и способы их применения на поле боя и в дальнейшем виртуозно применявшего на практике свои обширные познания и демонстрировавшего оригинальность мышления, то «лучшие стратегические мозги», которые когда-либо рождала Красная Армия, были бы полностью и с блеском использованы. Вероятно, мы бы видели Рокоссовского на посту министра обороны СССР или, по меньшей мере, начальника Генерального штаба, а то и главнокомандующего сухопутными войсками, хоть эта должность была создана специально для Жукова, когда его переводили из Германии в Москву. Таково мое глубокое убеждение.

Рокоссовский и Манштейн – две грани одного кристалла

Мне представляется, что , не имея в себе равных в Красной Армии, был полководцем и военным мыслителем масштаба великого германского военачальника Эриха фон Манштейна. В исторической науке преобладает мнение, что Манштейн обладал полководческим гением высшего калибра (Митчем, с. 11), и его воззрения в определенной мере сохраняют актуальность и в наши дни.

По словам английского военного писателя Гарта, все допрашиваемые им 1945 г. генералы сходились во мнении, что фельдмаршал фон Манштейн проявил себя как самый талантливый командир во всей армии, и именно его они в первую очередь желали бы видеть в роли главнокомандующего (Liddell Hart, p. 13). Создатель германских танковых войск, генерал-полковник Гейнц Гудериан наградил его титулом «нашего самого лучшего оперативного ума» (Гудериан, с. 123). Примечательно, что на страницах своих «Воспоминаний солдата» он неоднократно величает так фельдмаршала, к которому, по всей видимости, питал большую симпатию как к человеку и выдающемуся военачальнику.

В каждой битве на театрах Второй мировой войны, в которой Манштейн принимал участие или которой руководил, он проявлял свой феноменальный дар, находя фантастически успешное решение боевой задачи, максимально реализовав потенциал своих сил и снизив также по максимуму возможности противника. Это высказывание можно в полной мере отнести и к , чье высокое полководческое мастерство признавали не только в СССР, но и в других странах мира. По свидетельству уже неоднократно упоминавшегося ближайшего сподвижника маршала генерала армии , для него был характерен нерасторжимый сплав решительной и смелой, если не сказать, дерзкой инициативы с мудрым и трезвым учетом имеющихся возможностей, боевого потенциала возглавляемых им войск; его «отточенное искусство вождения войск», впитавшее в себя все «многообразие и богатство нашей военной мысли, отличалось динамизмом, новизной и оригинальностью решения возникавших оперативных проблем, искусным применением маневра, рациональным использованием резервов» (Цит. по Корольченко, с. 131).

В блицкриге против Польши Манштейн, занимая должность начальника штаба группы армий «Юг», спланировал окружение основных сил лодзинской группировки польских войск, прикрывавших Варшаву, создав первый во второй мировой войне «котел», после чего спроектировал разгром элитного ядра польской армии на Бзуре и взятие столицы Польши (Дидуров). В свою очередь, Рокоссовского в западной прессе величали «мастером стремительных ударов и массовых окружений» и именовали не иначе, как «генерал Кинжал» (Корольченко, с. 151).

Боевые операции обоих великих полководцев отличали гениальность, тонкая продуманность и даже некая эмоциональность (Митчем, с. 342). В качестве примера их самобытного и творческого подхода к решению боевых задач следует, на мой взгляд, сравнить два наиболее известных стратегических плана: операцию по захвату Франции и операцию «Багратион». Их замыслы рождались в различных условиях, преследовали разные цели, проводились разными силами и в разное время, однако их общие признаки, главным образом, обход всяческих военных канонов, четко обозначены С. Митчемом. Бесспорно, было бы любопытно провести исчерпывающий анализ всех операций, которые так или иначе несут на себе отпечаток их незаурядности, в ходе которого, несомненно, обнаружилось бы много новых параллелей, но это потребовало бы написания целой книги, за что, возможно, я возьмусь в будущем.

Сам Манштейн первоначально именует свой проект «планом штаба группы армий «А»» и сообщает, что «первым о возникновении «нового плана» заговорил все тот же Лиддел Гарт, связавший его с именем Эриха фон Манштейна на основании высказываний фельдмаршала фон Рундштедта и генерала Блюментритта. Тем не менее, далее без обиняков и не без гордости (вполне заслуженной), указывает, что мысли, положенные в основу этого плана принадлежат ему, и что он сам составил памятные записки, которые были направлены штабом группы армий в ОКХ (Главное командование сухопутных сил, авт.) (Манштейн, с. 105-107).

Дело в том, что исходивший от Гитлера и разработанный ОКХ план наступления на западе в основных чертах повторял знаменитый план Шлиффена 1914 г., и противник мог быть готов к его воспроизводству, разумеется, с поправкой на изменившуюся обстановку. Манштейн узрел, по меньшей мере, два серьезных изъяна этого плана: во-первых, неясность целей, направленность на достижение частного успеха (разгром находящихся в Бельгии сил союзников и выход к побережью Ла-Манша), что было неприемлемо ни с политической, ни с военной точки зрения. Во-вторых, из виду упускались оперативные возможности, которыми могло обладать командование неприятеля при условии смелых и энергичных действий с его стороны.

В качестве альтернативы он предложил свой, оригинальный план наступления. Его основная идея заключалась в достижении решительного успеха путем перенесения направления главного удара на южный фланг в район действий группы армий «А»; прорыва крупными танковыми силами через Арденны, несмотря на трудности, связанные с преодолением малодоступной местности; выхода к устью Соммы в тыл противника в обход линии Мажино (Манштейн, с. 108-122).

По сути, это было революцией в тактике и стратегии, чего тогда никто в мире ожидать не мог, к чему не были готовы умы военных теоретиков и генштабы всех мировых держав. Одним из первых Манштейн осознал, что в середине ХХ в. война будет бронированной, сверхмобильной, без жестких правил и канонов (Дидуров). Его расчеты оправдались, но самому ему не суждено было воплощать в жизнь «арденнское чудо»: в январе 1940 г. он был смещен с поста начальника штаба группы армий фон Рундштедта и назначен командиром 38 армейского корпуса, который должен был формироваться в тылу. Манштейн не сомневался в том, что его отставка объяснялась желанием вышестоящего начальства «отделаться от надоевшего ему настойчивого человека», который посмел противопоставить его оперативному плану собственный. Впоследствии в знаменитых, порой наполненных горькой иронией «Утерянных победах» он напишет, что таким образом он был «осужден на наблюдение со стороны», и участие его в наступлении на Западном фронте было «настолько незначительным, что в этих воспоминаниях можно было бы на нем и не останавливаться» (Манштейн, с. 134-142). Такова была «благодарность» Гитлера за все труды великого стратега, за обеспеченный его талантом победоносный блицкриг во Франции…

В отличие от плана Манштейна, авторство которого практически никем не оспаривается, происхождение операции «Багратион» все еще вызывает некоторые разногласия. Ко всему прочему, она как бы меркнет по сравнению с «классическими» победами Красной Армии под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге («Независимое военное обозрение», 25 февраля 2005 г.). В тенденциозном фильме Ю. Озерова «Великий полководец Георгий Жуков» единоличным творцом плана назван его главный герой, и некоторые историки следуют этой точке зрения. Сам он в «Воспоминаниях и размышлениях» недвусмысленно заявляет, что «существующая в некоторых военных кругах версия о «двух главных ударах» на белорусском направлении силами 1-го Белорусского фронта, на которых якобы настаивал перед Верховным, лишена основания. Оба эти удара, проектируемые фронтом, были предварительно утверждены еще 20 мая по проекту Генштаба, то есть до приезда командующего 1-м Белорусским фронтом в Ставку» (Жуков, т.2, с. 211).

Современная историческая наука опровергла это утверждение: в действительности Жуков первоначально разделял сомнения Сталина и большинства. Именно Рокоссовский являлся автором и вдохновителем этой смелой и несколько авантюрной стратегической наступательной операции по освобождению Белоруссии, получившей кодовое название «Багратион» (Корольченко, 109-110; Свистунов, с. 184-185; Кардашов, с. 355-357), и о том, что стоит за своеобразным «заговором молчания» вокруг ее истинного создателя остается только догадываться.

План предусматривал разгром группы армий «Центр», занимавшей в Белоруссии прочную оборону, т. н. «белорусский балкон». Целью операции 1-го Белорусского фронта Рокоссовский поставил разбить жлобинскую группировку немцев, а в дальнейшем – продвинуться на Бобруйск, Осиповичи, Минск. При этом он находил необходимым нанести не один, а два одновременных удара, примерно равных по силе: один - по восточному берегу реки Березины с выходом на Бобруйск, другой - по западному берегу этой реки в обход Бобруйска с юга. Он полагал, что двойной удар, во-первых, дезориентирует противника, а, во-вторых, исключит возможность маневра вражеских войск. Такое решение шло вразрез с установившейся практикой, когда, как правило, наносился один мощный удар, для которого сосредоточивались основные силы и средства. Константин Константинович сознавал, что он рискует допустить распыление имевшихся сил, но расположение войск противника и условия лесисто-болотистой местности не предполагали иного варианта действий. Наступление должно было носить непрерывный характер; впридачу он намеревался рассечь противостоящие силы неприятеля и разгромить их поочередно, не стремясь, однако, к немедленному окружению (Кардашов, с. 358-358).