Маршал Рокоссовский: гений в тени победы (стр. 4 )

В «Солдатском долге» Константин Константинович не обходит вниманием этот драматический эпизод. Человек исключительной честности и принципиальности, он никогда не стал бы преувеличивать собственные заслуги в ущерб другим. Мы читаем: «Окончательно план наступления отрабатывался в Ставке 22 и 23 мая. Наши соображения о наступлении войск левого крыла фронта на люблинском направлении были одобрены, а вот решение о двух ударах на правом крыле подверглось критике. Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести один главный удар - с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в руках 3-й армии. Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого «продумывания» приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили.

- Настойчивость командующего фронтом, - сказал он, - доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха.

Вся операция получила условное название «Багратион». Перед войсками четырех фронтов были поставлены важные стратегические и политические задачи: ликвидировать выступ противника в районе Витебск, Бобруйск, Минск, разгромить и уничтожить крупную группировку вражеских армий «Центр», освободить Белорусскую Советскую Социалистическую Республику. А далее - начать освобождение братской Польши и перенести военные действия на территорию фашистской Германии. Большое значение придавалось организации взаимодействия, в особенности между 3-м и 1-м Белорусскими фронтами: именно их войска должны были быстро продвинуться на запад и сомкнуться своими флангами западнее Минска...» (Рокоссовский, с. 313-315).

Несмотря на поражающие воображение результаты, Рокоссовскому, как и Манштейну, «отплатили» снятием с главного направления. Их вообще многое роднило, включая черты характера; линии их судеб часто пересекались: под Сталинградом (как ни удивительно, но Манштейн командовал группой армий «Дон», а Рокоссовский – Донским фронтом); на Курской дуге они снова встретились, пусть напрямую и не противостояли друг другу. Когда в июле 1945 г. Рокоссовский был назначен главнокомандующим Северной группой войск, ее штаб находился в Легнице – городе, где некоторое время жил Манштейн. Как известно, отец Константина Константиновича был поляком. Возможно, польские корни имелись и в семье прусского генерала Эдуарда фон Левински, биологического отца фельдмаршала, который был усыновлен его свояком, Георгом фон Манштейном, также потомственным военным.

По воле провидения эти двое столь близких по духу людей находились по разные стороны баррикад. Так или иначе, при необходимости они лучше других способны были бы найти общий язык; и если бы они объединили усилия, весь мир был бы у их ног. Вместе они были бы непобедимы.

Солдатский долг или Forever yours

Die Sterne, die begehrt man nich…

(«Звезд не жаждешь иметь для себя», Гете)

Вместо заключения я прошу у читателя позволения поразмышлять на предмет того, каким видел свое предназначение солдат середины ХХ в., каково было его место в социально-психологической картине эпохи и как его, в частности, понимали и Э. фон Манштейн.

ХХ век – это век диктаторов. Сильных, безжалостных, и целеустремленных людей, не особенно задумывающихся о выборе средств ради воплощения своих идеологических конструкций. Едва ли можно спорить с тем, что, во время второй мировой войны стратегами были не фельдмаршалы и генералы, а диктаторски правящие главы государств, имеющие все полномочия (Мазер, с. 478). Их имена гремели на весь мир: А. Гитлер, И. Сталин, У. Черчилль, , Чан Кайши, Б. Муссолини, император Хирохито, вытесняя имена военачальников, чья роль была сведена до выполнения задач государственных служащих, на чем заострил внимание в своих мемуарах Эрих фон Манштейн, красноречиво охарактеризовав это явление как «лишение командования сухопутных сил власти». Помимо этого, он сделал одно очень важное замечание: противостоящим Гитлеру высшим офицерам германской армии «склонности, происхождение и воспитание не позволяли бороться с этим человеком тем же оружием, которое Гитлер, находясь на посту главы государства, не задумываясь, применял» (Манштейн, с. 79-85). Подобные выводы можно отнести не только к нацистскому режиму, несмотря на то, что в каждой системе существовали свои нюансы. Отношения с власть предержащими у обоих полководцев не могли быть ровными еще и по причине того, что порой чисто военные цели той или иной операции могли не соответствовать или даже противоречить политическим.

Тем не менее, вопреки расхожему мнению, Сталин едва ли игнорировал рекомендации своих военачальников, требуя исполнения своих зачастую бессмысленных с военной точки зрения приказов. Только успешная борьба за осуществление операции «Багратион» доказывает обратное, и это был далеко не единичный случай. Гитлеровские же истерические приказы удерживать захваченные позиции, когда это не только не отвечало сложившейся обстановке, но и, как в Сталинграде, грозило крупной катастрофой, были, напротив, свидетельством военной близорукости бывшего ефрейтора. Следовательно, если Сталин в оценке военных планов своих маршалов и генералов руководствовался, прежде всего, принципом целесообразности, то Гитлер ни за что не хотел вырываться из плена собственных иллюзий господства надо всем и вся. Печальный итог известен.

Однако фельдмаршал фон Манштейн был не из тех, кто покорно склонял голову перед диктатором. По меткому выражению одного из лучших германских танководцев Г. Гота, он «точнее всех оценил его способности, как полководца, констатировав, что «ему не хватало основанного на опыте военного мастерства, которого не могла заменить интуиция»» (Гот, Гудериан, с. 40). Манштейн же пользовался всеобщим уважением; более того, немецкие генералы испытывали перед ним нечто вроде священного трепета, а ведь представителей этой касты, как справедливо отмечал американский ученый С. Митчем, «никак нельзя заподозрить в недооценке собственного «я»». И Гитлер не без оснований опасался строптивого фельдмаршала: если кто и был способен совершить военный переворот, так это он (Митчем, с. 332).

Г. Гудериан живописует столкновение этих двух непримиримых величин. «Оба были слишком разными натурами: с одной стороны – своевольный Гитлер со своим военным дилетантством и неукротимой фантазией, с другой – Манштейн со своими выдающимися военными способностями и с закалкой, полученной в германском генеральном штабе, трезвыми и хладнокровными суждениями – наш самый лучший оперативный ум. Позднее, когда я был назначен начальником генерального штаба сухопутных войск, я неоднократно предлагал Гитлеру назначить Манштейна вместо Кейтеля начальником главного штаба вооруженных сил, но каждый раз бесполезно. Манштейн был неудобен: у него было свое мнение, которое он открыто высказывал» (Гудериан, с. 418). Об этом же свидетельствует и автор одной из лучших художественных биографий фельдмаршала Эрвина Роммеля военный корреспондент Л. Кох, приводя суждение Гитлера о Манштейне: «Он действительно лучший, но мы не можем находиться рядом друг с другом больше трех дней. Дело заканчивается грандиозным скандалом...» (Кох, с. 168).

Как ни удручающе, но противостояние с бесноватым фюрером не могло увенчаться успехом для гениального полководца. Таким авторитетом, как Гитлер, не обладал никто в нацистском государстве. Несколько раз Манштейн выступал с инициативой назначить командующего Восточным театром войны, имея в виду, прежде всего, себя, резонно полагая, что лучше него никто не сумеет исправить положение, подчеркивая при этом, что этот шаг никак не уронит военного престижа Гитлера, за которым формально осталось бы руководство военными действиями. В ответ тот кричал, что даже ему не подчиняются фельдмаршалы, на что Манштейн холодно отпарировал, что его приказы всегда исполняются (Манштейн, с. 615-616). В конце концов, Гитлер отстранил Манштейна от должности командующего группой армий «Юг», чему предшествовал ряд драматических событий, в основном, связанных с попытками вызволить 1-ю танковую армию генерал-полковника Г. Хубе, попавшую в окружение на Украине. Манштейну удалось спасти ее, добившись разрешения на прорыв на запад.

Вместе с тем, Манштейн считал, что его уход «означал бы не просто смену командующего, а много больше». По всей видимости, он был из тех солдат, что почитали своим долгом служить своей стране при любой власти. Вероятно, опасаясь возникновения внутреннего кризиса, он избегал участия в заговоре 20 июля 1944 г., хотя был о нем прекрасно осведомлен. Он презирал фюрера и национал-социализм (достаточно вспомнить его знаменитое письмо фельдмаршалу фон Рейхенау, в котором он высказывался против политики дискриминации военнослужащих-евреев).

Фельдмаршалом всегда руководило чувство долга по отношению к подчиненным ему войскам, которые, в свою очередь, испытывали доверие к своему командующему, и лишь неминуемая гибель, угрожавшая его войскам, могла бы заставить его просить об отставке, что послужило бы последним средством для того, чтобы добиться от Гитлера самого необходимого. Тем не менее, спасение 1-й танковой армией и сохранение боеспособности группы армий «Юг», предотвращение краха всего южного крыла Восточного фронта Эрих фон Манштейн счел достойным завершением свой карьеры (Манштейн, с. 648-649, 665.). В этом состоял его солдатский долг.

Похожим видением своего предназначения был наделен и «русский Манштейн» - . После того, как он был снят с поста командующего 1-м Белорусским фронтом, что стало для него ударом, он «как солдат принял решение Ставки и во главе 2-го Белорусского фронта дошел до Эльбы, с честью выполнил свой долг» (Свистунов, с. 203). Он был тверд в убеждении, что, невзирая ни на превратности фортуны, ни на волю вождей, долг для солдата должен быть превыше всего. Увы, это замечательное качество было свойственно далеко не всем его коллегам.

В апреле 1968 г., за три месяца до кончины, маршал закончил рукопись своей книги «Солдатский долг», которую ему пришлось, правда, впоследствии перерабатывать. Однако она все равно подверглась цензуре и вышла в свет в очень урезанном виде. По большей части изъятый из книги текст был связан с критическими замечаниями автора в адрес Ставки, ее представителей, в частности, Жукова и Василевского.