Гжегож Беднарек

Расширения понятийных

и грамматических категорий

(на материале современного польского языка)

Статья посвящена явлению, которое я называю расширением объема категорий. Оно охватывает как понятийные категории, так и семантические, и грамматические категории.

Под объемом категории я понимаю класс явлений (понятий), которые системным образом репрезентируют данную категорию. Так, все летающие позвоночные репрезентируют понятийную категорию птица, все названия лиц и предметов — грамматическую категорию существительное, все суффиксы –arz в польском языке — категорию деривационных аффиксов, образующих наименования совершителей действия. В рамках когнитивного языкознания категория понимается как прототипическая структура, опирающаяся на психологическую склонность человека к классификации явлений. Когнитивисты доказывают, что процесс категоризации — это прежде всего установление отношения между элементами данной категории, причем не на основе элиминации “или ~ или”, а на основе градуирования “меньше ~ больше”. Поэтому о принадлежности к данной категории свидетельствуют те атрибуты явлений, которые обусловливают его сходство с явлением, признаваемым нами оптимальным представителем данной категории. Каждый носитель языка без труда приведет примеры явлений, называемых прототипическими, так что их атрибуты становятся образцовыми.

Ни одна категория не имеет “исключительного права”: любое явление может принадлежать одновременно к разным категориям и, в зависимости от обстоятельств, по-разному концептуализоваться. Мы концептуализируем явления в конситуации, отдавая в этом процессе предпочтение разным факторам — перцептивным, функциональным, семантическим или символическим. R. W. Langacker [1987] отмечает, что даже внутри одной категории прототип может меняться и, в зависимости от ситуации, охватывать разные явления. Такая модель категории определяется как модель прототипически-экстенсиональная. Явления, оказавшиеся внутри данной категории в результате экстенсии (расширения объема категории), концептуализируются как элементы этой категории только в определенных условиях.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Все языковые явления входят в объем какой-либо категории. Пользователь языком в процессе концептуализации помещает языковую единицу в объем некоторой категории. Это процесс необыкновенно сложный, хотя совершающийся, вероятно, автоматически, бессознательно, однако обязательным условием понимания коммуниката является пригодность категории для этого. Так, если в польском языке существует чередование префиксов в выражениях na/ w korytarzu, то оно свидетельствует о разной категоризации понятия korytarz ‘коридор’. В зависимости от контекста (конситуации), оно содержит или нет атрибуты внутри ~ снаружи. Выражение w korytarzu относится исключительно к коридору в наших домах и квартирах. К этой же категории относятся понятия przedpokój, przedsionek, sień (хотя два последних значения дальше от прототипа). К этой категории не относятся weranda, balkon, klatka schodowa, taras: они концептуализуются как нечто находящееся снаружи. Выражение na korytarzu мы используем тогда, когда говорим о коридорах, не принадлежащих нашим домам и квартирам. Можно встретить кого-то na korytarzu в школе, учреждении, на работе. В больнице, в которой нет достаточного числа мест, больные лежат na korytarzu. Если возможно чередование в конструкциях со “статичным” глаголом (напр., stać, leżeć, być na/ w korytarzu), то в случае глаголов движения явление ограничено (wyjść, wystawić, postawić). Лишь глагол wejść, как имеющий атрибут ‘изменение позиции с наружной на внутреннюю’, часто соединяется с предлогом w. Люди, которые объясняют путь до офиса внутри какого-нибудь здания, охотно используют конструкцию типа: z klatki schodowej wejdziesz w korytarz, i nim już do końca. Она опирается на понятийную оппозицию снаружи ~ внутри, представляющую собой воображаемую схему, упорядочивающую наш мир. Действительно ли коридор — это “внутри”, а лестничная клетка — “снаружи”? Конечно же, нет, однако в процессе концептуализации пользователи приписывают понятию коридор этот атрибут.

Чередование предлогов почти всегда связано с изменениями в области категории. В выражениях типа idę na miasto/ idę do miasta/ idę w miasto существительное miasto теряет или получает атрибуты, а в последнем случае попадает в область другой категории. Новейший словарь польского языка утверждает, что чередование w/ na зависит от места проживания говорящего: житель районов, отдаленных от центра, скажет jadę do miasta, имея в виду, что отправляется в центр. Зато житель центра не может ехать, идти в центр, поскольку уже в нем находится, но, несмотря на это, должен как-то назвать то, что собирается сделать, а именно: выйти из дома и пойти в магазин, учреждение и т. д. Поэтому он выбирает альтернативную форму na miasto, игнорируя факт, что она несет с собой определенные ограничения. Именно эти ограничения приводят к тому, что люди, независимо от дистанции, какая отделяет их от центра, очень часто выбирают форму do miasta [Inny słownik języka polskiego 2000: 850]. в книге “Грамматика говорящего” пишет, что в случае двух предложений “она поставила кресло на террасу в угол” и “она поставила кресло на террасе в угол” мы имеем дело с двумя атрибутами. В первом случае это направление движения, а во втором — место [Норман 1994: 5]. Исследователь отмечает, что это типичные конструкции (как я понимаю — вариативные), которые касаются как случаев движения в точно определенном направлении, так и движения в неопределенном или любом направлении. Это же касается места, которое может быть определенным или нет. Я думаю, что в случае выбора конструкции с предлогом типа do miasta/ na miasto мы принимаем во внимание не только то, живем ли мы в центре или на периферии. Проанализируем примеры выражений с предлогами, содержащие na–. Iść/ jechać na rynek, giełdę, basen и т. д. имеют один общий атрибут: “место, в котором…” Это могут быть такие места, как рынок, биржа, бассейн. В случае места, которое концептуализируется как пространство, т. е. то, в область чего можно войти (как в лес или воду), не может быть речи об одном месте, так как город является совокупностью бесконечного числа мест. Когда мы идем в город, мы подчеркиваем, что после пересечения границы все они будут для нас доступны. Когда мы идем на рынок, мы ставим себе конкретную цель: место, в котором будем делать покупки. Человек, который говорит idę do miasta, подчеркивает пересечение некоторой границы, какая существует между городом и лестничной клеткой, двором, рынком, биржей, улицей и т. д., которые являются только местами, но не пространством, в которое можно войти. Конечно, чередование предлогов допускает совершенно случайное употребление той или иной конструкции. Однако, как пишет Б. Блажев, “Отсутствие простых и строгих правил употребления какой-либо конструкции вовсе не означает, что отсутствуют сами причины и условия, стимулирующие ее выбор, и что исследование этих причин и условий ничего не дает ни для научно-теоретического описания языка, ни для его практического изучения” [Блажев 1988: 131].

Перейдем теперь к примерам, иллюстрирующим чередования суффиксов. В разговорном польском языке существует очень интересная группа определений состояния алкогольного опьянения. Это единицы, характеризующиеся высокой степенью экспрессивности, причем показательно, что все они строятся по одной модели. Лексемы, принадлежащие этой группе, строятся по модели: деривационный префикс na– и страдательное причастие с концовкой –ony, –any, –ty. Повторяющийся аффикс na– монополизирует семантическое поле и соединяется с глаголами, имеющими общую центральную сему (даже в случае взаимоисключающих значений аффикса и глагола). Префикс na– в поле употребления алкоголя: nawalić się, nagrzać się, napruć się, nabzdryngolić się (никто не знает, что значит “bzdryngolić”), nategować się соединяется с любой единицей, центральной семой которой является интенсивность процесса, хотя развитие процесса может дойти до того, что префикс na– будет соединяться с такими единицами, значение и грамматическую форму которых мы не в состоянии определить (гибридные формы). Это явление показывает, что чередования происходят не только в области деривационных или флективных аффиксов, но и в области морфем с лексическим значением. В данном случае это замена единиц, являющихся страдательными причастиями с атрибутом ‘высокая степень интенсивности процесса’, причем их значения совершенно несущественны. Поэтому, если примеры nawalony, nagrzany мы можем считать регулярным (метафорическим) расширением категории, то остальные, безусловно, нет. Глагол pruć вообще несовместим с префиксом na–, поскольку их значения исключают друг друга. Na– плюс глагол, имеющий видовую пару, означает увеличение числа чего-либо, суммарное действие, напр. naklamać, nasuszyć, nadokuczać, najeść się, nasłuchać się, napracować się и т. д. Pruć же означает уменьшение, процесс разрушения, деконструкции (например, свитера). Поэтому мы можем сказать spruć, но не napruć. Категория расширяется, включая сюда такие единицы, как napruty, пользователь применяет операцию сканирования, или сравнения, определенного стандарта (Standard) и цели сравнения (Target). В процессе сканирования мы совершаем выбор атрибутов, причем важно не только то, сколько мы найдем сходств, но и то, сколько появится различий. В обсуждаемых примерах важнейшими являются два атрибута: совершенный вид, реализующийся при помощи деривационного префикса na–, и высокая степень процесса. Однако, как показывают последние примеры, значительно важнее категория вида, поскольку префикс na– может порождать гибридные конструкции с несуществующими глаголами, типа nabzdryngolić się, nategować się. В этих случаях равно важно как сходство, так и отсутствие отличий. Это значит, что, при невозможности хотя бы приблизительно определить, что означает bzdryngolić, tegować, мы принимаем во внимание только формальное сходство, удовлетворяясь, видимо, отсутствием различий в значениях. В результате появления видимых различий в объем этой категории не могут быть включены такие единицы, как nakręcony, napakowany. Они используются в разговорном языке, но имеют совершенно другие значения.

В разговорном языке можно обнаружить много примеров расширений самых разных категорий, пользователи чувствуют трудно объяснимую потребность в том, чтобы в качестве средств выражения одной категории использовать средства другой категории, которая не содержит таких атрибутов. Показателен пример необыкновенно популярной категории диминутива. Деривационный суффикс –ka продуцирует в польском языке уменьшительные наименования женского рода типа główka, nóżka, maszynka, lampka. Однако он специализируется также в продуцировании наименований от прилагательных и глаголов, содержащих группу –ow– в производящей основе. Так, общеобразовательная школа (szkoła podstawowa) — это podstawówka, жилищное хозяйство (gospodarka mieszkaniowa) — это mieszkaniówka, полевая кровать (lóżko polowe) — это polówka, от глагола harować ‘тяжело работать’ образуется существительное harówka. Тем самым здесь мы имеем классическое явление деривации, опирающееся на модель бинарной оппозиции типа gajowy ~ gajówka, lesniczy ~ lesniczówka, masowy ~ masówka, moneta jednozłotowa ~ złotówka. Эти существительные семантически не являются уменьшительными, однако составляют формальную основу процесса деривации. Так образуются очередные диминутивы, а также идет процесс обратной деривации (так наз. огрубления, zgrubienia). В словообразовательной оппозиции производящая основа ~ дериват появляются деривационные цепи. Эта бинарность исключительно важна, так как именно на ней основывается значение существительных, образованных в процессе обратной деривации. Однако это приводит к нарушению регулярности цепи, только часть может быть признана регулярной деривацией. Проанализируем примеры. Цепи złotówa ~ złotówka ~ złotóweczka, parówa ~ parówka ~ paróweczka являются дихотомическими, поскольку первый член цепи является регулярным семантическим дериватом, другой же член представляет расширение категории диминутива и является типичным чередованием словообразовательных форм. Это значит, что в рамках деривационной цепи находятся элементы, которые можно назвать цепью чередований. Выбор уменьшительной формы в большинстве случаев основан на конситуации, не вводит новой информации и зависит от индивидуальных мотивов говорящего. Мать, заставляющая ребенка съесть завтрак, может сказать: Dziś na śniadanie paróweczka, lubisz paróweczki prawda? Очевидно, что paróweczka здесь не значит ‘маленькая сосиска’. Говорящий пытается выразить различные чувства при помощи связанных с ними (на основе ассоциации) языковых средств. Очень показательным примером является альтернационно-деривационная цепь złotówa ~ złotówka ~ złotóweczka. Złotówka является нейтральной языковой единицей, не содержащей никакой иной информации, кроме ‘монета в один злотый или другие с такой же стоимостью’. Продавцы, желая показать свое особое расположение к клиенту, просят его о złotóweczkę: – Czy nie ma pan przypadkiem złotóweczki? Диминутивы в системе продавец ~ покупатель являются нормой, это отработанный способ вызвать симпатию клиента. Опытные продавцы (прежде всего продавщицы) обращаются к своим постоянным клиенткам złociutka, а к постоянным клиентам kochaniutki. За пределами коммуникативной системы продавец ~ покупатель эти единицы используются в случае родственных, дружеских или интимных отношений. В исключительных случаях продавец может обратиться к клиенту при помощи ласкательных средств, используемых любовниками и в супружеских парах типа żabciu, słoneczko, rybko. Это свидетельствует о большой силе влияния диминутивов на межличностные отношения. Безусловно, это связано с ограниченной сферой использования данной категории. Как мы уже говорили, мы понимаем эти цепи как альтернационно-деривационные. Анализ преобразований обратного характера показывает, что они являются регулярными семантическими деривациями. Вместе с изменением формы очень существенно изменяется значение единицы. В цепи parówa ~ parówka ~ paróweczka первый член означает ‘гомосексуалист’ и выражает прежде всего презрение. В цепи złotówa ~ złotówka ~ złotóweczka, złotówa — это презрительное определение таксиста. В цепях, о которых мы говорим, существует определенная регулярность.

Очень широко распространенные в польской речи восклицания в функции приказов представляют классический пример расширения категории. Хотя чаще всего это существительные, в сознании пользователей они выполняют функцию глаголов. Как пишет Piotr Bąk в Gramatyce języka polskiego, “Восклицания являются самостоятельными частями речи, поскольку могут заменять целое высказывание или в живом рассказе выполнять функцию сказуемого” [Bąk 1993: 187]. Наиболее распространенными примерами расширения грамматической категории глагола через восклицания являются предостерегающее объявление Uwaga, uwaga! С ним встречается, прежде всего, каждый путешествующий самолетом или поездом, но оно встречается и за пределами вокзалов и аэропортов. Это восклицание можно развернуть до следующей фразы: proszę o uwagę, nadaję komunikat. Оно играет роль сигнала, никто не задумывается, что оно значит, однако его форма не вызывает сомнений — два сществительных в функции глаголов. Интересно с этой точки зрения функционирование команд, которые в своих материнских системах располагают формально разнообразным репертуаром средств. Может показаться, что средний пользователь языком, не принадлежащий к определенной коммуникативной группе (армия, полиция, пожарная охрана, флот, альпинисты, яхтсмены и т. д.), может столкнуться с командами исключительно в литературе или на телевидении. В действительности, однако, в коммуникативных ситуациях, в которых используются команды, участвует значительно более широкий круг пользователей, чем могло бы показаться. Команды, для которых характерна ограниченная до минимума форма и очень точное значение, являются фатическими формулами в профессио - и социолектах. Социальные варианты языка всегда поставляли материал разговорному польскому языку, в этом случае, однако, как показали исследования команд польских альпинистов, в польский язык проникает не единичная лексема или фраза, а определенный тип языкового поведения. Команды типа wynocha!, zjazd!, wypad!, а также baczność!, luz!, kotwica! также основаны на расширении грамматической категории глагола. Это единицы, требующие невербальной реакции: команда, не требующая реакции, перестает быть командой и сама становится реакцией. В высоко формализованных системах (напр., команды в армии) нет возможности ответить на команду, возможно лишь явление повторения, воспроизведения команды для того, чтобы убедиться в ее точном понимании. Разговорные восклицания wynocha!, zjazd!, wypad, как утверждает Słownik polszczyzny potocznej Anusiewicza i Skawińskiego [1998], выражают требование немедленно удалиться и, что интересно, даже пользователи, которые никогда не сталкивались с командами в коммуникативной ситуации, реагируют на них правильно (т. е. выполняют задание или нет). Конечно, примеры, которые я привел, не исчерпывают репертуар средств, которые каким-либо образом уподобляются командам. Моей целью не было описание этого очень интересного явления, я лишь хотел показать, что восклицания являются конвенциональными языковыми единицами (а следовательно, расширение категории также конвенционально). Как пишет Langacker [1987], конвенциональность языковых знаков зависит от собственной социолингвистической характеристики единицы. Только при условии, что мы поймем восклицания zjazd!, wypad!, wynocha! как грубые и агрессивные, они будут для нас конвенциональными.

Расширение категории — это явление, которое выступает повсеместно, но не всегда идентично. С одной стороны, мы все являемся носителями одного и того же языка и смотрим на мир через призму одной и той же грамматики, а с другой стороны, как пишет R. W. Langacker, “нет двух пользователей языком, которые использовали бы одну и ту же систему” [1987: 376]. Существует некоторая сфера общих и воспринимаемых как общие языковых правил, формул, а также некоторая сфера, которая как общая трактоваться не может. Описанное мною явление охватывает в своем объеме обе сферы, однако я описал лишь примеры, принадлежащие к первой. Я исхожу из положения, что лишь конвенциональные единицы можно причислить к грамматике.

ЛИТЕРАТУРА

Употребление конструкций направления и места в современном русском языке. София, 1988.

Грамматика говорящего. СПб., 1994.

Anusiewicz J., Skawiński J. Słownik polszczyzny potocznej. Warszawa; Wrocław, 1998.

Bąk P. Gramatyka języka polskiego. Warszawa, 1993.

Inny słownik języka polskiego / Pod red M. Bańki. T. 1. Warszawa, 2000.

Langacker R. W. Foundations of cognitive grammar. V. 1: Theoretical prerequisites. Stanford, 1987.