Русская литература конца 19 — начала 20 века (1890 — 1917) (стр. 11 )

Стихотворение представляет собой поэтический монолог, призванный убедить слушателя в верности избранного лирическим героем пути. Это своеобразная поэтическая декларация, рскрывающая понимание Брюсовым сути и задач поэзии. По контрасту с расплывчатой многогранностью лирического героя Бальмонта — лирическое "я" Брюсова наделяется ясностью, конкретностью позиции. Это уверенный в себе человек, не доверяющий чужим призывам, полагающийся на собственный разум. Он гордо отстраняется от мелочности окружающей жизни, уходя мыслью в безграничную даль истории.

Вернуть его музу к современности способен только настоящий взрыв социальной стихии, буря борьбы, сила страсти. Мещанской робости Брюсов противопоставляет высокую героика, борьбу на пределе возможностей. В период расцвета своего таланта — в 900-е годы — Брюсов часто обращался к древним цивилизациям и мифологии в поисках персонажей, которые могли бы служить идеальными образцами героики ("Ассаргадон", "Александр Великий", "Антоний" и др.)

Ведущее начало в поэзии Брюсова — мысль. Логика композиционного строения стихотворения — это логика обоснования исходного тезиса. Своеобразным дополнительным аргументом оказывается даже эпиграф: используя строчки лермонтовского стихотворения "Поэт", Брюсов тем самым опирается на освященную временем традицию отношения искусства к жизни. Оттолкнувшись от леронтовского образа и заявив о родственности поэтического и социального творчества ("песня с бурей вечно сестры"), Брюсов во второй и третьей строфах анализирует причины собственной социальной индиферентности, разрыва между творчеством и современной жизнью. Уход в "века загадочно былые", ориентация на прошлое вызваны отсутствием в современной жизни творческого начала — страсти, энергии, борьбы.

Но чуть только жизнь начинает наполняться героикой борьбы, — продолжает свою декларацию Брюсов в четвертой строфе, — как певец возвращается к бурной современности. И вновь поэзия соприродна разящей стали, — с максимальной энергией использует он символику в завершающей строфе. Тезис о родственности поэзии и оружия доказан, он отливается теперь в афристическую концовку. Кольцо доказательства замыкается на том же, с чего начинался процесс поэтической рефлексии — на образе "кинжала поэзии". Убедительность совершенной работы подчеркнута напоминаниями "как прежде", "снова". Довершает дело двойной повтор союза "затем" — будто последние удары молотка по шляпке загоняемого в доску гвоздя.

В полном соответствии с пафосом монолитно-твердых, героических начал человеческого духа — стилистика брюсовского стиха, его лексика, ритмика и фоника (звукопись). Лексика "Кинжала" — звучная, торжественно-приподнятая, близкая высокой ораторской речи. В символизме Брюсов выделялся апелляцией не столько к подсознанию читателей, сколько к его разуму. В этом отношении его творчество наследует приницы традиционной риторической поэтики. В отличие от Бальмонта, например, Брюсову зрелой поры творчества чуждо искусство полутонов, оттенков, недоговоренностей. Стилистические приемы, которые он использует, должны гарантировать ясность понимания читателем высказываемой мысли. Вот почему его излюбленным средством становится перифраз. Брюсов не говорит, например, "все смирились с насилием", а использует украшающее иносказание "все под ярмом склонили молча выи"; вместо "я обращался к истории" он скажет "я уходил в страну молчанья и могил". Характерно тяготение поэта к архаизмам и отвлеченным словесным формулам: былые дни, строй жизни, песенник борьбы.

Риторической стилистике Брюсова целиком соответствует ритмика его стиха. Высшими достоинствами поэзии он считал сжатость и силу, предоставляя нежность и певучесть, как он признавался, Бальмонту. С этим связано пристрастие Брюсова к классическим силлабо-тоническим размерам. В "Кинжал" шестистопный ямб первых трех стихов каждой строфы придает стихотворению упругость и четкость. В заключительном — четвертом стихе строфы — фраза сгущается до афоризма благодаря сокращению числа стоп до четырех. "Стихи Брюсова, — пишет один из лучших исследователей его творчества Д. Максимов, — это стихи с развитой упругой мускулатурой... Можно сказать, что Брюсов был поэтом с "бронзовым голосом". Не менее выразительно характеризовал ритмику Брюсова его современник М. Волошин: "Ритм брюсовского стиха — это... алгебраические формулы, в которые ложатся покорные слова".

Звукописью Брюсов пользуется гораздо осмотрительнее и скупее, чем Бальмонт. У него не найти завораживающего потока звуковых перекличек. В то же время его использование ассонансов и аллитераций всегда выверено, всегда отвечает решаемой риторической задаче. (Найдите примеры такой инструментовки в четвертой и заключительной строфах стихотворения. В чем выразительность сочетаний "...заслышал я заветный зов трубы" и "...как прежде, пробежал по этой верной стали"?)

Обобщим наши наблюдения над поэтической манерой Брюсова. В современной поэту жизни и в глубине веков поэт любит выявлять высокое, достойное, прекрасное — и утверждает эти свойства в качестве устойчивых основ человеческого существования. Образная ткань брюсовского стиха наглядна, его образы — чеканные, полновесные, четко очерченные крепкой графической линией. Не случайно современники называли Брюсова поэтом "бронзы и мрамора". В кругу символистов его отличала ориентация не столько на музыкальное начало, сколько на "живопись словом". Строгая организованность, гармоничная уравновешенность, соответствие риторических положений и использованных приемов — вот главное в его поэтике.

М. Кузмин. "Мои предки".

На фоне риторической стройности брюсовского стихотворения и по контрасту с мелодической гладкописью Бальмонта текст Кузмина выглядит менее организованным, почти бесформенным. Знакомясь с другими стихотворениями поэта, вы, наверное, заметили, что его лирика отличается иной, чем у большинства его сверстников, тональностью. Поэт избегает намеренной многозначительности, сугубой серьезности, пафоса. Его голос никогда не напряжен, не форсирован. Свои лирические создания Кузмин предпочитал называть не "стихотворениями", а "песеньками" (в этом слове — что-то от домашней забавы, камерного музицирования, шутливой импровизации).

Стихи Кузмина 900-х годов порой производят впечатление посылаемой приятелям весточки или "стихотворения на случай". В таких посланиях нет нужды описывать значительные события, оттачивать формулировки, закруглять фразы. Напротив, можно и нужно шутить, ободрять, делиться повседневными печалями и радостями. Вот почему для Кузмина крайне нехарактерны интонации оды, элегии, трагедии или сатиры: в его поэтическом мире будто существует запрет на глубокомыслие и непросветленное страдание. Лексическая шероховатость, притворно ненамеренный сбой ритма, синтаксическая ассиметрия — вот внешние проявления "лирической беспечности", которая соответствует облику "общего баловника", самого яркого "дэнди" поэзии начала века (именно в таком качестве воспринимался Кузмин его современниками).

Однако маска забавника и насмешника — лишь одно из проявлений его артистической натуры. Кузмин-лирик не менее глубок, чем другие поэты серебряного века, а его филигранное мастерство было по достоинству оценено такими взыскательными художниками, как Вяч. Иванов и Н. Гумилев. Внешняя непритязательность его стихотворений сродни обманчивой пушкинской простоте: внимательному взгляду откроется в них продуманность композиции (или, по словам самого Кузмина, сказанным о другом художнике, "строгость праздного мазка"). Эффект первозданности, гибкости, производимый кузминским стихом, создается взаимодействием канона (традиционной формы) и оправданной его деформации.

Стихотворение "Мои предки" открывало первый поэтический сборник Кузмина "Сети". Место, отведенное стихотворению в сборнике, заставляет воспринимать его как своеобразную поэтическую декларацию. В нем почти нет иносказаний: слова конкретны, и благодаря определености их смысловых очертаний ощутимым становится само движение поэтической речи, сама интонационная основа текста.

Обычно обращение к теме родословной, попытка опереться на освященную временем традицию диктует отбор значительных явлений и высокой стилистики. В стихотворении Кузмина, напротив, подчеркнуты обычность и даже заурядность тех, чьим наследником ощущает себя поэт. Это принципиальная установка Кузмина: его лирический герой — частный человек, дорожащий своей "нормальностью". Для него наследие веков — не эстафета гениев и не череда великих событий, а прежде всего история нюансов поведения и вкусовых предпочтений. Любовное коллекционирование таких "мелочей" оказывается важнее глобальных обобщений.

В отличие от брюсовских причинно-следственных мотивировок, принцип композиции в стихотворении Кузмина — свободное нанизывание образов, как бы составление разноцветной мозаики. Стихотворение внешне движется логикой простого перечисления, будто сопровождая неторопливое разглядывание семейных альбомов. Более того: Кузмин отказывается от сильнодействующих регуляторов ритма — метрической упорядоченности, строфики и рифм. Стих "расшатывается" почти до прозы, становится свободным (в стиховедении свободный от правильного ритма и рифмы стих называется верлибром). Однако в стихотворении использованы более тонкие, неочевидные способы композиционной организации.

Однообразие повествовательной интонации преодолевается у Кузмина смелыми и неожиданными характеристиками ("веселые рассказы... всегда одни и те же"; "бежавшие... французы...- не сумевшие взойти на гильотину"). Внешняя неупорядоченность стихотворения при внимательном разглядывании оказывается мнимой, лишь скрывающей ясный сценарий "представления".

Во-первых, в отдельных стихах встречаются вкрапления метра, рецидивы стопности (например, "франты тридцатых годов", "нежно-развратные// чисто порочные" ). Кроме того, мелькают "дольниковые" строчки ("принесшие школу чужой земли", "встающие раньше зари зимою", "вы молчали ваш долгий век"). Эти вкрапления большей ритмичности, впрочем, не успевают создать у слушателя необходимой инерции ритмического ожидания. Они лишь намекают на нереализованные возможности: пунктиры генеалогического древа теряются в хронологической дали, лица сливаются, да и разве возможно воплотить в отдельном стихотворении, "отдельным слогом" воспоминание о каждом? Использование мелких по-разному метризованных фрагментов создает ощущение ритмической мозаики и вполне соответствует создаваемому групповому портрету "предков".