Логика истории и самосознания модерна (стр. 2 )

Предисловие. Логика истории
и логика предельных теорий

Эта книга развивает те идеи относительно логики новоевропейского мира, которые были выражены в моих предыдущих работах[1]. Я продолжаю исследование логики модерна, находя в ней новые интересные моменты, которых не замечал прежде. Отличие этой монографии от предыдущих в том, что здесь я более систематично и одновременно более подробно прорисовываю идеально-типическую структуру новоевропейской истории и рефлексии.

Как и прежде, исходной точкой для меня служат те вызовы, которые можно найти в современном состоянии модерна и всего человечества. Именно они задают то направление, в котором продвигается исследование. Поскольку эта книга содержит в качестве введения мою программу проектно-антропологической интерпретации модерна, то я не буду в предисловии говорить о ее содержании. Можно сказать только то, что одним из главных вызовов, на которые я ищу ответа в своей монографии, является вызов неконструктивного контр-модерна, суть которого в стремлении не видеть позитивного содержания в модерне. Отвечая на этот вызов, я старался показать такой позитив.

Критика неконструктивного контр-модерна является одним из главных содержаний этой монографии. С этим связан ее специфический формат. Монография написана как отчасти явная, отчасти неявная полемика с контр-модернистской позицией. В явном виде это полемика с тем вариантом указанной позиции, которая выражена в работах . Критическое прочтение его работ («Модели истории: социально-антропологический анализ» (2005) и «Человек и история. Очерки историко-философских учений» (2014)) было точкой отталкивания, задавшей направление моего исследовательского движения. Моя монография написана в жанре полемики с позицией Бахтина. С одной стороны, его проблематизации достаточно широки, охватывают состояние современного мира и России и связывают их с логикой всей европейской истории, начиная с античности. С другой стороны, его проблематизации имеют откровенно контр-модернистский характер и в этом смысле являются явной или неявной депроблематизацией модерна. Одной из моих стратегических задач было показать эти депроблематизации и в позиции Бахтина, и в позиции контр-модерна в целом. Сказанное не означает, что эта монография и мой подход являются производными от критики позиции Бахтина. Просто его работы послужили для меня конкретной областью отталкивания при развертывании разговора.

Хотя я центрируюсь на модерне, хотя понятие «модерн» (новоевропейский мир) стоит в центре внимания, тем не менее, в мою задачу входит прорисовка связи между логиками модерна, до-модерна, контр-модерна и пост-модерна. Все эти логики составляют единое проблемное пространство, которое для меня подлежит выяснению. Именно поэтому прорисовка логики модерна должна начинаться, как минимум, с выяснение общей логики до-модерна (средневекового христианского мира), с выяснения тех вызовов, которые он создавал и ответом на которые можно считать модерн. Для меня это является центральным методологическим пунктом, так как именно эту связь и пытается депроблематизировать контр-модерн. С той точки зрения, которую я пытаюсь утвердить, модерн является ответом на негатив «культурной» социокультурной архитектуры, конкретным выражением которой и была средневековая христианская система мира. Именно поэтому выяснение логики модерна для моей позиции должно начинаться с выяснения того, что я называю негативом «культурной» архитектуры мира. С этой архитектурой я связываю такие понятия как «идеологическое общество» и «закрытый универсум». Получая систему мира, выраженную в этих понятиях, в качестве вызова, модерн можно считать движением к «открытому универсуму», предполагающему преодоление «идеологического общества». Складывающуюся на этом пути новую архитектуру мира можно назвать (в двух ее вариантах) «посткультурой» и «интеркультурой». В этом смысле развертывание модерна можно считать развертыванием «посткультурно-интеркультурной» логики. Эта логика и ее результаты, разумеется, не лишены своего негатива. Этот негатив нужно видеть. Его не нужно отрицать. Но, одновременно, не нужно отрицать и того негатива «культурной» архитектуры, ответом на который стало движение к «посткультуре» и «интеркультуре».

Понимание того, что у каждой социокультурной архитектуры (у каждого проекта мира) есть свои отрицательные проекции, свой негатив, делает реальность социокультурного строительства более сложной, противоречивой, направляет к диалектическим решениям. Я утверждаю ту точку зрения, по которой негатив каждого проекта является продолжением его позитива, доведением позитивно выраженных принципов до абсурда.

Здесь нужно сказать о том, как в моем подходе совмещен анализ логики истории с анализом логики рефлексии (философии) модерна. То их совмещение, которое я предлагаю, подразумевает, что историю можно рассматривать как реализацию проектов мира. Это означает, с одной стороны, что каждую из исторических систем мира, можно выразить в виде предельной теории и множества предельных теорий (философий). С другой стороны, это означает, что каждую предельную теорию можно и нужно рассматривать как явный или неявный проект мира, который так или иначе реализуется в истории. Например, европейскую средневековую систему мира можно рассматривать как реализацию христианской религиозно-философской программы. В той мере, в какой реализуемые в истории системы мира создают вызовы, ответом на них должны быть альтернативные проекты мира. Такие ответы должны включать в себя отношение не только к содержанию реализуемого проекта, но и к способу его реализации. По этой логике, модерн как проект мира, альтернативный средневековью, должен быть ответом не только на содержание принципов средневекового мира, но и на способ их реализации. Например, Реформацию можно рассматривать как ответ на способ реализации изначальных христианских принципов в католической системе. В итоге, логика истории и логика предельных теорий связаны друг с другом так, что первое является способом реализации и порождения второго. Мое внимание сфокусировано, прежде всего, на логике предельных теорий. Последние рассматриваются как то, что рождается историческими вызовами. Именно поэтому я исследую смену эпох в рефлексии через их реализацию в ткани истории и их историческое порождение (способность быть ответами на вызовы, создаваемые тканью истории).

Здесь сразу же встает вопрос: как предельное теоретизирование (как фактор истории) связано с другими факторами исторического движения? Я предполагаю важность этого вопроса, предполагаю существование других факторов (например, формирование модерна должно включать в себя несколько системных планов, среди которых план предельного теоретизирования будет только «одним из»), но подробной логикой разработки их взаимодействия не занимаюсь – это отдельное и огромное проблемное поле. Я помещаю все эти «другие факторы» в некую условную «логику социальной системности», предполагая (и отчасти прорисовывая) сложное взаимодействие между ней и логикой предельных теорий.

Важной темой для меня является попытка предельного теоретизирования оказаться по ту сторону истории. В общем смысле это означает нежелание соизмерять себя с историческими метаморфозами, нежелание видеть свою односторонность. Мое внимание, в числе прочего, направлено на логику формирования историзма как центрального принципа модерновой рефлексии. Принцип историзма предполагает неполноту любого предельного теоретизирования в той мере, в какой оно реализуется в истории. С другой стороны, акцент на реализации предельных теорий как проектов мира предполагает обнаружение и разработку проблемы исторического сосуществования различных проектов мира. В до-модерновой версии проекты мира выражены как варианты «культурной» социокультурной архитектуры. Тот самый негатив этой архитектуры, на который отвечает модерн, можно рассматривать как изначальное отсутствие направленности на соизмерение систем мира. Реализуя программу «открытого» универсума и соизмерения «культурных» миров, модерн ставит историю и общество в центр рефлексии. В этом смысле модерн социоцентричен и историоцентричен.

В методологическом плане прорисовка логики модерна и множества значимых позиций, которые относятся к областям до-модерна, модерна, контр-модерна и пост-модерна, является прорисовкой идеально-типических конструкций. Они имеют иерархию степеней общности. На высшем уровне обобщения находятся понятия: «до-модерн», «модерн», «контр-модерн» и «пост-модерн», «культура», «посткультура», «интеркультура», «метакультура», «закрытый универсум», «открытый универсум» и др. Далее можно расположить идеально-типические конструкции более конкретного плана: «средневековье», «возрождение», «реформация», «контрреформация», «просвещение» и др. Следующий план идеально-типических конструкций будет включать в себя множество «измов», которыми наполнено европейское рефлексивное пространство. Указание на идеально-типический характер используемых понятий для меня важно в том смысле, что логику истории и рефлексии модерна я прорисовываю как систему именно таких конструкций. Это для меня имеет связь с фундаментальными посылками о сущности человеческой истории и человеческого творчества, которые я принимаю. Человек видит и создает себя и свою историю через проекты мира. История может быть представлена как реализация и борьба проектов мира. В этом смысле проекты разного рода и масштаба и их реализации соотносятся друг с другом как идеально-типические конструкции.

Разговор об идеально-типических прорисовках касается и отношения к множеству конкретных позиций, которые анализируются в монографии. Логика развертывания модерновой и контр-модерновой рефлексий реализуется через множество теоретиков, которые задают опорные точки рефлексивного движения. Моей задачей при этом является не представление соответствующих позиций во всей их конкретности, а представление их только в той мере, в какой это необходимо для идеально-типической прорисовки. В центре состоят не позиции сами по себе, а их связь друг с другом. Можно сказать, что в центре стоит пространство позиций, которое имеет свою логику – логику развертывания модерновой рефлексии, связанную с логикой исторического развертывания модерна в целом. Это пространство и эта логика имеют свой драматизм, который не виден через каждую отдельную позицию. Для меня было важно передать именно этот драматизм.