Логика истории и самосознания модерна (стр. 5 )

3.  Реализационная самокритика модерна в антропологическом отношении должна все более и более углублять процесс «критики культуры», доводить его до реализационного предела. Если считать, что процесс этой критики в антропологическом смысле может дойти до своего возможного предела, то что это будет за точка? Я ставлю в качестве такой точки то, что в общем смысле называется постмодерном (если считать, что особенно ярко последний проявил себя в постструктурализме). Можно ли считать так обозначенный постмодерн преодолением модерна? Нет. Это лишь точка предельной реализационной самокритики модерна. Она доводит «критику культуры» до своего возможного предела. В качестве позитива остается индивидуальный человек, определяемый предельно апофатически, как результат снятия с него всех возможных предопределенностей. Для очевидности связи так понимаемого постмодерна с исходными идеалами модерна можно сравнить нарисованный образ с антропологическим универсумом, нарисованным Кантом в «Основах метафизики нравственности». Там рисуется чисто этический универсум, то есть универсум индивидуально понимаемого человека,
освобожденного от всех возможных «культурных» предзаданностей, внутренних и внешних. В качестве позитива формулируется этический императив, предписывающий сообразовывать свободу каждого со свободой всех остальных. Постмодерн будет выглядеть как принятие негатива кантовской без принятия позитива. Реализация модерна для «постмодерна» должна показывать, что любые попытки реализовать позитив приводят к тем или иным попыткам заключить индивидуального человека в новые границы. Возобновляя исходную борьбу модерна за «открытый универсум» постмодерн доводит критическую часть этой борьбы до предела и старается удержаться у этой предельной точки. Так понимаемый постмодерн – это гипермодерн, предельная посткультура.

4.  Для понимания сути критики идеалов и реализаций модерна с точки зрения «культуры» надо установить в качестве принципа, что стратегический негатив любой социокультурной системы является продолжением ее стратегического позитива. Рассматривая соотношение принципов «культуры» и «посткультуры» логично предполагать, что ни один из них не обладает всей истиной и не выражает всей полноты человеческой природы и мира. Если принять такой принцип, то тогда придется заранее предполагать, во-первых, что модерн будет предоставлять стратегическую возможность критики себя с точки зрения принципов до-модерновой архитектуры, а во вторых, что формирование и реализация посткультурного мира будет сопровождать стратегической критикой со стороны «культурных» принципов и будут иметь место локальные попытки восстановления «культурной» социокультурной архитектуры – «культурные ремиссии». С точки зрения «культуры» модерн можно стратегически критиковать за то, в чем он сам видит свой позитив. «Открытый универсум» можно критиковать как «количественно-функциональный универсум» за потерю «глубинности» и «качественности». «Культура» будет видеть в этом «восстание количественности» и «восстание поверхностности» (словосочетание «восстание масс» аккумулирует именно такой смысл). Культурные ремиссии разного рода и глубины можно рассматривать как попытки вернуть права «глубины». С одной стороны, степень проявленности «культурных» принципов может варьироваться. На одном крае этого находятся попытки соединить «культурную» архитектуру и «посткультурной» в виде «интеркультуры». Можно считать, что реальный модерн всегда (кроме отдельных случаев) существовал в варианте «интеркультуры». Последнюю можно представить как двухуровневую архитектуру. С одной стороны, в качестве интегративного уровня положена «посткультура». Количественно-функциональный универсум служит универсальным, «общечеловеческим» уровнем, на котором каждый отдельный человек или группа качественно равны друг другу. Качественность не элиминируется, но существует на втором уровне, на уровне качественной самодифференциации. Этот уровень существует на правах ненарушения «общечеловеческого» мира. В сущности, это выражение того, что называется политикой мультикультурности. На другом крае проявления принципов «культурности» находятся попытки прямого возврата к «культурной» архитектуре. С одной стороны, их можно распределить по размерности «теория – практика». Восстановление «культурной» архитектуры может выражаться в теоретических системах и в реальном культурном строительстве. Примером последнего являются «консервативные революции» в виде фашистских и национал-социалистиче­ских режимов. По ряду базовых признаков к ним можно причислить и некоторые виды реализаций коммунистической идеологии. С другой стороны, их можно распределить по степени принятия в себя проблематики модерна. На одном крае находятся прямое отрицание модерна и восстановление до-модерновой архитектуры. На другом – попытки принять в себя проблемы, вызовы модерна и создать новую архитектуру, по-своему решающую проблему деструктивного предела «культурной» организации человечества. В сущности это попытки создать универсальную «культуру», универсальную религию, универсальную «качественную» систему и т. п. Такой вариант можно назвать «метакультурным». Самым ярким классическим выражением последнего в теории можно считать системы Лейбница и Гегеля.

5.  Результатом попыток неконструктивного преодоления модерна можно считать порождение феномена «дурной бесконечности взаимоотрицаний предельных проектов мира». Эту дурную бесконечность можно представить себе как воспроизводство проектов мира и их реализаций на основе принципов, составляющих антиномию. Частным случаем такой античности можно считать противопоставление «культура – посткультура». Процесс дурной бесконечности можно начать с системы мира, основанной на «культурных» принципах. Она будет создавать специфический вызов, ответом на который станет проектирование и реализация «посткультуры». Будем считать, что «посткультура» осуществится в ее предельном и чистом виде, «культурные» принципы и реальности будут элиминированы. Это создаст вызов «чистой посткультуры». Если считать, что «культурная» рефлексия на этот момент будет видеть только саму себя, то есть будет видеть только «вызов посткультурности», но не будет видеть в этом ответ на «вызов культурности», то результатом станет прямое восстановление «культурной» архитектуры. Это создаст повторение «вызова культурности» – и так далее до бесконечности. Это, конечно, идеально-типическая схема. Но надо видеть, что неконструктивные варианты контр-модернистской рефлексии основаны именно на этой схеме. Они демонстрируют усеченную рефлексию, которая видит только вызов модерна, но не видит вызов, на который отвечает сам модерн. Тем самым она создает проекты возврата к до-модерновому состоянию мира.

6.  Определенную степень выраженности описанной дурной бесконечности можно видеть в мировых войнах ХХ века. С одной стороны, первая мировая война является войной империй за сферы влияния. С другой стороны, она выглядит как одно из выражений «мировой культурной войны», так как воюющие стороны начинали ее на волне предельного «культурного» обособления. Во многом это обособление является выражением контр-позитивистской волны в европейской культуре того времени. Это волна «обратной символизации», противопоставленная натурализму и натурализации позитивизма. Это движение к идее существования в обособленных символических мирах. Это противостояние глобализации количественного универсума, движение к «новой качественности». Это эпоха влиятельности идеи «заката Европы» как торжества «цивилизации» над «культурой». Это желание восстановить в той или иной мере, в тех или иных отношениях дух «культурности». Поэтому война приняла формы противоборства восстанавливающихся «культурных» миров. В сумме дискредитаций, которые должна была принести эта война, оказалась очередная дискредитация духа и идеи «культурности». В этом смысле можно говорить о том, что в первой мировой войне «культурная» архитектура потерпела еще одно поражение. В результате, война принесла Европе то, что можно назвать общеевропейским «посткультурным» переворотом. Европа стала окончательно «посткультурной». Но она оказалась в очень неустойчивом состоянии. Особенно Германия. Это не могло не породить проектирование и попытки осуществить «консервативные революции». Ими оказались фашистские и национал-социалистические идеологии. Вторая мировая война, еще больше чем первая, показывает пример «мировой культурной войны», так как главными ее участниками оказались национал-социалистическая Германия и сталинистская Россия. По сумме базовых параметров последнюю можно считать восстановлением «культурной» архитектуры. Лозунги Просвещения оказались в ней во многом лишь декорацией на стенах «закрытого» общества. Итогом этой войны не могла не быть очередная фаза «критики культуры», доведение этой критики до определенного предела. Под удар этой критики попал и модерн. То, что называют постмодерном можно определить как «критику культуры», доведенную до своего возможного предела и направленную в числе прочего на сам реализованный модерн.

7.  Развертывая суть того, что традиционно называется постмодерном можно сравнить его с марксистской критикой модерна. Марксизм можно считать первой масштабной реализационной критикой модерна. Для марксизма реализованный модерн аккумулируется в понятии «буржуазный мир». С одной стороны, марксизм удерживает понятие о буржуазном мире как о мировой революции, которая размонтирует множественные до-модерновые миры и преобразует их в единый буржуазный. Идеалы Просвещения оказываются написанными на знаменах этой революции. С другой стороны, марксизм проблематизирует то, что реализация этих идеалов в виде капиталистической системы является предательством исходных идеалов. Исходно, марксизм (особенно так, как он был выражен в ранних рукописях Маркса) является попыткой найти стратегически иную реализацию для просвещенческих идеалов. В этом смысле марксистский проект можно назвать постмодернистским. Постмодернистским в том смысле, что он предлагает новую версию реализации идеалов модерна. Буржуазный модерн ремонтировал до-модерновую систему мира, освободил индивидуального человека, написал лозунги индивидуальной свободы на своих знаменах, а затем предал идеалы и превратил индивидуального человека в простой элемент буржуазной «системы», которую марксизм раскрывает как «логику капитала». Надо вернуться к идеалам и осуществить на их основе революцию против буржуазной «системы». Такая революция может быть названа реализационной, так как она направлена не против самих идеалов, а против их конкретной реализации. Теперь нетрудно от «марксистского постмодерна» перейти к собственно постмодерну. Для этого надо воспроизвести суть марксистской реализационной критики буржуазного мира, не выдвигая никакого позитива в виде новой системности. Точнее все попытки реализации такого позитива в виде «сталинизма», «маоизма» и других менее одиозных «измов» попадут, наряду с буржуазной системой, под удар реализационной критики. Под удар критики попадут все возможные варианты системности. Это будет предельно контр-системный вариант реализационной критики. А если к нему добавить развернутую «критику символического разума», представление, что существование человека в социокультурном универсуме есть существование в разнообразных знаковых порядках, то предельная контр-системность соединится с предельным контр-символизмом. Индивидуального человека нужно будет постоянно освобождать от «обезличивающей власти знаковых систем». Еще раз надо сказать: так понимаемый постмодерн нельзя считать преодолением модерна. Его надо считать предельной реализационной самокритикой модерна.

[1] Беляев техногенной цивилизации на перекрестке позиций. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2007; Беляев интеркультурного разума: Анализ ценностной структуры новоевропейского мира. М.: Книжный дом «Либроком»/URSS, 2012; Беляев и философия. М.: Ленанд/URSS, 2014; Беляев модерн: Посткультурный и интеркультурный аспекты. Проектно-системный подход. М.: Ленанд/URSS, 2015; Беляев модерн: Методологический и диалектический аспекты. М.: Ле­нанд/URSS, 2015; Беляев модерна: Между контр-модерном и пост-модерном. М.: Ленанд/URSS, 2016.