«наши идеи или понятия, будучи реальностями и происходя от Бога, в силу этого не могут не быть истинными во всем том, что в них есть ясного».

То есть, наши мысли истинны потому что это не наши мысли, но – Мысли Бога. И, таким образом, мы узнаём, что Бог есть Совершенный Ум, которому принадлежат все истинные теории, которые и составляют всё знание, которое мы можем открыть размышлением, поскольку «я мыслящий» бытует в тождестве с Ним Мыслящим. ОН же сообщает нашим истинным мыслям чувство достоверности и несомненности, или умственной очевидности. Те же мысли, которые лишены этой «очевидности», таковы потому, что не поддерживаются богом, и должны почитаться ложными по этому признаку:

«если мы довольно часто имеем представления, заключающие в себе ложь, то это именно те представления, которые содержат нечто смутное и темное, по той причине, что они причастны небытию».

То есть они не истинны гносеологически, потому что не истинны онтологически; ложны, потому что не суть. Вот это уже метафизика, или метапсихология мышления. И теперь мы должны считать оправданным именование этой части трактата «основаниями метафизики». Также ясно теперь что представляет собой, согласно Декарту, «душа, которая делает меня тем, что Я есть». Поскольку Я есмь зрящий очевидную истину, постольку «душа моя – око от Ока, зрение от Зрения, свет от Света» (Иоанн Кронштадтский. Моя жизнь во Христе.) О том же Майстер Экхардт говорит следующее: «Око, которым Бог видит меня, есть око, которым я вижу Его; моё око и Его Око – одно». И вторит этим апостолу Фоме, сказавшему: «Царство – оно внутри вас, и оно глаз ваш».

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Любопытно в этом отношении кириллическое начертание буквы-слова «Я»: оно в точности повторяет египетский иероглиф Око Уаджет (Глаз Гора), называемый «всевидящим оком».

В заключение темы приведём стихи Ибн Араби:

«Когда появляется мой Возлюбленный,

Какими глазами я вижу Его?

Его глазами, не моими,

Ибо никто не видит его, кроме Него Самого.

Наверное, Декарт, будучи религиозным человеком, верил в эту божественную гносеологию. Но, с точки зрения его формального метода, всё это не более чем пиар-ход, говоря современным языком. С его помощью Декарт демонстрирует публике могущество своего метода на поле вечных схоластических вопросов доказательства бытия Божия и существования души, для того чтобы сделать убедительными свои выводы, относящиеся к вопросам физическим. То есть весь интерес Декарта к метафизике совершенно показной. На деле его интересует физика. К которой он теперь и переходит в пятой части трактата, озаглавленной: ПОРЯДОК ФИЗИЧЕСКИХ ВОПРОСОВ. Знаменательна начальная фраза этой части: «Мне хотелось бы показать здесь всю цепь других истин, которые я вывел из этих первых». Ключевым здесь является словосочетание «другие истины», в каковых истинах и лежит подлинный интерес Декарта.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПОРЯДОК ФИЗИЧЕСКИХ ВОПРОСОВ

«Остаюсь тверд в решении не исходить из какого-либо другого принципа, кроме того, которым я воспользовался для доказательства существования Бога и души…. И осмеливаюсь сказать, что я не только нашел средство в короткое время удовлетворительно решить все главные трудности, обычно трактуемые в философии, но и подметил также достоверные законы, которые Бог так установил в природе, и понятия о которых так вложил в наши души, что мы после некоторого размышления не можем сомневаться в том, что законы эти точно соблюдаются во всем, что есть или что происходит в мире».

Эти слова Картезия подтверждают нашу догадку о том, что доказательство бытия Божия и бессмертия души служат исключительно рекламе метода, с помощью которого Декарт открывает «многие истины, более полезные и более важные, чем все прежде изученное…».

Беда лишь в том, что все эти истины находятся в другом трактате Декарта, который он к моменту написания этого ещё не решился публиковать. Здесь он лишь излагает его содержание. Это умозрительный генезис мира из хаоса, благодаря действию неизменных законов, открытых Декартом:

«…не будучи обязанным следовать мнениям, принятым учеными, или опровергать их, я решил предоставить весь этот мир их спорам и говорить только о том, что произошло бы в новом мире, если бы Бог создал теперь где-либо в воображаемых пространствах достаточно вещества для его образования и привел бы в беспорядочное движение различные части этого вещества так, чтобы образовался хаос, столь запутанный, как только могут вообразить поэты, и затем, лишь оказывая свое обычное содействие природе, предоставил бы ей действовать по законам, им установленным. … Потом я показал, как в силу этих законов большая часть материи хаоса должна была расположиться и упорядочиться так, что образовала бы нечто подобное нашим небесам, и как при этом некоторые ее части должны были образовать Землю, планеты, кометы, а другие – Солнце и неподвижные звезды. И здесь, распространяясь о свете, я подробно объяснил, каков свет, который должен быть в Солнце и звездах, как он оттуда мгновенно пробегает неизмеримые небесные пространства и как он отражается от планет и комет к Земле.

К этому я прибавил соображения, касающиеся субстанции, положения, движений и всех разнообразных свойств этих небес и звезд. Таким образом, представлялось мне, я достаточно сказал, чтобы могли понять, что среди свойств нашего мира не замечается ничего, что не должно или не могло бы оказаться подобным свойством мира, описанного мною. Затем я говорил особо о Земле и нарочно, не делая предположения, что Бог вложил тяготение в вещество, составляющее Землю, показал, что все ее частицы тем не менее должны стремиться к своему центру; показал, как при существовании на ее поверхности воды и воздуха расположение небес и светил, а в особенности Луны, должно вызывать на ней приливы и отливы, совершенно подобные тем, какие при тех же обстоятельствах наблюдаются в наших морях, а также некоторое особое течение воды и воздуха с востока на запад, равным образом наблюдаемое под тропиками. Я показал, как горы, моря, родники и реки могли образоваться естественным путем, металлы – появиться в недрах Земли, растения – возрасти на полях и вообще как могли возникнуть все тела, называемые смешанными и сложными». Ну, и так далее.

На этом Рассуждение о методе Декарта практически окончено. Чтобы продолжить знакомство с Картезием, следует обратиться к другим его трудам. Хронологически и логически за Рассуждением о методе следует Размышление о первой философии.

Эти свои размышления, В КОИХ ДОКАЗЫВАЕТСЯ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШОЙ ИТЕЛОМ, Декарт предлагает вниманию профессоров теологии Сорбонны. В них нет ничего нового по отношению к Рассуждению о методе, - разница лишь в том. что Рене предлагает свои результаты профессорам Сорбонны и хочет заручиться их поддержкой. Он говорит: «каковы бы ни были мои доводы, поскольку они относятся к области философии, я не надеюсь, что мои усилия увенчаются успехом, если вы не окажете мне своего покровительства. Ибо всеобщее мнение о вашем факультете столь высоко, и имя Сорбонны пользуется столь великим авторитетом, что после священных соборов ни одному сообществу никогда не оказывалось столько доверия, как вашему: не только в вопросах веры, но и в мирской философии нигде не предполагается большей проницательности и основательности в суждениях, большей их безупречности и разумности». Что бы это значило?

Трудно поверить, будто ненавистник схоластики Декарт хочет снискать себе лавры на ниве схоластических доказательств бытия Божия «с помощью естественного разума». Скорее он пытается заручиться поддержкой Сорбонны, чтобы защититься от инквизиции. Ведь он задержал публикацию своего трактата «МИР», когда узнал, что Галилея заключили в темницу и заставили отречься. (В 1633, узнав об осуждении церковью Галилея, Декарт отказывается от публикации натурфилософской работы «Мир», в которой излагались идеи естественного возникновения вселенной по механическим законам материи). Теперь он спасает свой драгоценный метод, публично легализуя его на теологическом факультете Сорбонны.

Как бы то ни было, Размышление о первой философии считается основной философской работой Декарта. Поэтому мы не можем пройти мимо неё, хотя и полагаем, что главное и эпохально значимое уже изложено Картезием в его Рассуждении о методе. Тем более что сам Картезий рассматривает Размышление в качестве автокомментария к Рассуждению.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Итак, ПРИЛОЖЕНИЕ: РАЗМЫШЛЕНИЕ О ПЕРВОЙ ФИЛОСОФИИ Рене Декарта.

В ПРЕДИСЛОВИИ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ Декарт отвечает на два возражения, высказанные в адрес его Рассуждения о методе:

«Первое состоит в следующем: из того, что человеческая мысль, погруженная в самое себя, воспринимает себя исключительно как вещь мыслящую, не следует, будто ее природа, или сущность, состоит только в том, что она - вещь мыслящая: ведь слово только исключает все прочее, что может быть сказано относительно природы души. На это возражение я отвечаю, что даже и не помышлял в том сочинении исключать все прочее из ряда вещей, относящихся к самому существу предмета (коего я тогда не затрагивал), но думал исключить все это лишь в отношении моего восприятия - таким образом, чтобы ощущалась моя полная невосприимчивость к иным вещам, известным мне в отношении моей сущности, помимо того, что я - вещь мыслящая или, иначе говоря, обладающая способностью мыслить».

Замечательно! Разве это не феноменологическая редукция? В этом пункте становится очевидным, что Гуссерль стоит на плечах Декарта.

«Второе возражение состоит в следующем: из того, что у меня есть идея вещи более совершенной, нежели я, не следует, будто сама идея совершеннее меня, и тем более не следует существование того, что представлено этой идеей. Но я отвечаю: в слове идея содержится двусмысленность; его можно понимать в материальном смысле, как действие моего интеллекта – и в этом значении идея не может быть названа более совершенной, нежели я; но его можно понимать и в смысле объективном, как вещь, представленную указанным действием интеллекта, – и эта вещь, хоть и не предполагается ее существование вне интеллекта, тем не менее, может быть совершеннее меня по самой своей сути. А каким образом из одного того, что у меня есть идея вещи более совершенной, чем я, следует, что вещь эта поистине существует, я подробно объясню ниже».