Если читатель помнит, мы также возражали против дедукции бытия совершенного существа из идеи совершенства. Как видим. Декарт не может ответить на это возражение, но отвечает на другое. Мы ведь не говорим о несовершенстве идеи как акте несовершенного существа, но требуем показать логическую связь между совершенством и существованием совершенного существа, которой мы не усматриваем. Декарт обещает сделать это ниже. Посмотрим.
ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О том, что может быть подвергнуто сомнению.
«Без сомнения, все, что я до сих пор принимал за самое истинное, было воспринято мною или от чувств, или через посредство чувств; а между тем я иногда замечал, что они нас обманывают…»;
«… ясно вижу, что сон никогда не может быть отличен от бодрствования с помощью верных признаков…»;
«и я вынужден признать, что из всех вещей, некогда почитавшихся мною истинными, нет ни одной, относительно которой было бы недопустимо сомневаться».
«Поэтому я должен тщательно воздерживаться от одобрения не только вещей явно ложных, но точно так же и от того, что прежде мнилось мне истинным, – если только я хочу прийти к чему-либо достоверному».
«…полагаю, я поступлю хорошо, если, направив свою волю по прямо противоположному руслу, обману самого себя и на некоторый срок представлю себе эти прежние мнения совершенно ложными домыслами – до тех пор, пока, словно уравновесив на весах старые и новые предрассудки, я не избавлюсь от своей дурной привычки отвлекать мое суждение от правильного восприятия (perceptio)».
«Итак, я сделаю допущение, что … какой-то злокозненный гений, очень могущественный и склонный к обману, приложил всю свою изобретательность к тому, чтобы ввести меня в заблуждение: я буду мнить небо, воздух, землю, цвета, очертания, звуки и все вообще внешние вещи всего лишь {9} пригрезившимися мне ловушками, расставленными моей доверчивости усилиями этого гения; я буду рассматривать себя как существо, лишенное рук, глаз, плоти и крови, каких-либо чувств: обладание всем этим, стану я полагать, было моим ложным мнением; … и я, укрепив свой разум, уберегу себя от обманов этого гения».
Из приведенного понимаем, что Декарт начинает свой «гнозис» с тотального «эпохэ», или воздержания от любого суждения. И для того чтобы эмоционально поддержать эту нелёгкую позицию умной воли, делает предположение о том, что все чувственные и умные содержания души его суть чары злого волшебника, с помощью которых тот ищет овладеть его волей. Таким образом он очищает своё умное око, как от чувственных впечатлений, так и от априорных (предвзятых) логосов.
ВТОРОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О природе человеческого ума:
«Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю никогда не существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я полностью лишен чувств; мои тело, очертания (figura), протяженность, движения и место – химеры. Но что же тогда остается истинным? Быть может, одно лишь то, что не существует ничего достоверного».
«Словно брошенный внезапно в глубокий омут, я настолько растерян, что не могу ни упереться ногою в дно, ни всплыть на поверхность; ведь я убедил себя в том, что на свете ничего нет – ни неба, ни земли, ни мыслей, ни тел; итак, меня самого также не существует? Однако, коль скоро я себя в чем-то убедил, значит, я все же существовал? Но существует также некий неведомый мне обманщик, чрезвычайно могущественный и хитрый, который всегда намеренно вводит меня в заблуждение. А раз он меня обманывает, значит, я существую; пусть обманывает меня, сколько сумеет, он все равно никогда не отнимет у меня бытие, пока я буду считать, что я – нечто. Таким образом, после более чем тщательного взвешивания всех «за» и «против» я должен, в конце концов, выдвинуть следующую посылку: всякий раз, как я произношу слова «Я есмь» или воспринимаю это изречение умом, оно по необходимости будет истинным».
Таким образом Декарт якобы обретает первое достоверное утверждение, первую аксиому предполагаемой логической системы. К сожалению, это самообман. Ведь, если я принимаю за истинное, что две параллельные (на конечной длине) прямые нигде не пересекаются в бесконечном пространстве, то из этого могут быть сделаны логические выводы. Если же я скажу: две прямые существуют; то, какие выводы можно сделать отсюда? В этом особенность предложений существования – они трансцендентны. Поэтому, чтобы делать какие-либо выводы относительно «Я», нужно задать его первоначальные качества. Из предложения «Я есмь» ничего не следует, поскольку сущее я принадлежит сфере межличного общения, а не сфере представления: представленное «я» не есть сущее. Когда Бог говорит о себе «Аз Есмь», это вызывает к жизни отношения доверия, союза, подчинения и т. п.; но это не позволяет развивать никакой теологии. Поэтому теология, хотя и зовётся «логией», развивается на основе откровений, а не на основе аксиом. (Схоластическая теология не в счёт, поскольку является на деле догматической философией аристотелевского толка, а не теологией в полном смысле слова.)
Поэтому же Декарт не может двигаться дальше от «я есмь» и возвращается к исходному пункту. Он начинает искать, что из наличного может принадлежать сущему Я. И это противоречиво, поскольку прежде он признал, что ничто не существует, кроме Я. Каким путём несущее может быть присоединено к сущему? Только одним – оно должно быть производным от сущего Я, то есть иметь зависимое от Я существование, быть вызвано им к жизни, быть его активностью. Поэтому, перебрав все представления, он останавливается на мышлении, как активности сущего Я. Это можно было сделать сразу, согласно логике происхождения от сущего, - без того, чтобы опять перебирать представления о теле и душе и примерять их к «Я».
«Тут меня осеняет, что мышление существует: ведь одно лишь оно не может быть мной отторгнуто. Я есмь, я существую – это очевидно. Но сколь долго я существую? Столько, сколько я мыслю. Весьма возможно, если у меня прекратится всякая мысль, я сию же минуту полностью уйду в небытие. Итак, я допускаю лишь то, что по необходимости истинно. А именно, я лишь мыслящая вещь, иначе говоря, я – ум (mens), дух (animus), интеллект, разум (ratio)…».
В самом деле, как может обнаружиться существование «Я»? – только в активности его. Ведь чисто потенциальное бытие необнаружимо, и о нём нельзя вынести суждение существования: о потенциальном бытии мы заключаем на основании актуального, но не наоборот. А поскольку «я» Декарта есть Я представляющее, или мыслящее предмет, постольку его активность есть мышление. Если бы, к примеру, Декарт не представлял себе злого Гения, обманывающего его, а находился бы с ним в реальных отношениях, тогда могла бы идти речь о субъекте коммуникации и транзакции, или о Я общающемся. Теперь же мы говорим только о Я мыслящем.
«Итак, что же я семь? Мыслящая вещь. А что это такое – вещь мыслящая? Это нечто сомневающееся, понимающее, утверждающее, отрицающее, желающее, не желающее, а также обладающее воображением и чувствами».
И ещё нечто хитрющее, в данном случае. Поскольку это «я» контрабандой затаскивает в своё гнездо, кроме мышления, ещё две вещи – волю и чувство. Ведь «желать и не желать» есть воля. А чувство, хотя и содержит в себе интеллигенцию, всё же есть иное мышления (см. логику Гегеля: нечто и иное).
Пытаясь практиковать истину, или быть поистине, через воздержание от всего недостоверного, Декарт, разумеется, сталкивается с экзистенциальной трудностью:
«телесные вещи, образы которых формируются нашим мышлением и как бы проверяются чувствами, воспринимаются нами гораздо отчетливее, нежели то неведомое мне мое Я, которое недоступно воображению; правда, крайне удивительно то обстоятельство, что вещи сомнительные, непонятные и чуждые мне, как я заметил, представляются моему воображению отчетливее, нежели вещи истинные и познанные, т. е. в конечном итоге я сам».
Как же быть, когда чувственная данность загромождает поле представления? Просто закрыть глаза и заткнуть уши? И остаться при абстрактном утверждении «я есмь», вместо того, чтобы действительно быть, то есть действовать, мыслить? Это тупик. Следовательно. Остаётся одно – отыскать своё в чужом. То есть, соединиться с интеллигенцией, неотчётливо участвующей в чувственных восприятиях. И Декарт делает то, что через триста лет повторил его эпигон Эдмунд Гуссерль: он производит редукцию естественной установки. Или сведение восприятия только к деятельности ума.
Читавший Гуссерля может сравнить его изложение редукции с Картезиевым, и убедиться, насколько последний, бывший первым, более ясен:
«Возьмем, к примеру, вот этот воск: он совсем недавно был извлечен из пчелиных сот и еще не утратил до конца аромат меда; немножко осталось в нем и от {12} запаха цветов, с которых этот мед был собран; его цвет, очертания, размеры очевидны; он тверд, холоден, легко поддается нажиму и, если ударить по нему пальцем, издает звук; итак, ему присущи все свойства, необходимые для возможно более отчетливого познания любого тела. Но вот, пока я это произношу, его приближают к огню: сохранившиеся в нем запахи исчезают, аромат выдыхается, меняется его цвет, очертания расплываются, он увеличивается в размерах, становится жидким, горячим, едва допускает прикосновение и при ударе не издает звука. Что же, он и теперь остается тем воском, что и прежде? Надо признать, что да, – никто этого не отрицает, никто не думает иначе. Так что же именно в нем столь отчетливо мыслилось? Разумеется, ни единое из тех свойств, кои я воспринимал при помощи чувств; ведь все то, что воздействовало на вкус, обоняние, зрение, осязание или слух, теперь уже изменилось: остался только воск.
Пожалуй, он был тем же воском, какой я мыслю и теперь: ведь воск как таковой был не сладостью меда, не ароматом цветов, не белизной, присущей ему ранее, не очертаниями или звуком…; не остается ничего, кроме некоей протяженности, гибкости и изменчивости…. Мне остается признать, что я, собственно, и не представлял себе, что есть данный воск, но лишь воспринимал его мысленно…. Так что же это такое – воск, воспринимаемый только умом? Да то, что я вижу, ощущаю, представляю себе, т. е. в конечном итоге то, чем я считал его с самого начала. Однако – и это необходимо подчеркнуть – восприятие воска не является ни зрением, ни осязанием, ни представлением, но лишь чистым умозрением…. Например, мы говорим, что видим тот же самый воск, но не говорим, что заключаем об этом на основании его цвета и очертаний. … Таким образом, то, что я считал воспринятым одними глазами, я на самом деле постигаю исключительно благодаря способности суждения, присущей моему уму».
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 |
Основные порталы (построено редакторами)