Региональных конфликтов
больше нет,
или Страх чужого
Недавно в украинской прессе встретила такую мысль: ученый-историк говорил о необходимости демократическим путем разрешить «противоречия между двумя украинскими субэтносами – юго-восточным и западным». Раньше я никогда не слышала о таких субэтносах. Возможно, они существуют. Ведь существуют же, как рассказывали мне в Крыму, разные крымские татары – отдельно горные, отдельно степные. В Украине вообще очень непросто: есть украинцы украиноязычные, есть русскоязычные, есть русские русскоязычные, есть двуязычные – и украинцы, и русские. Как по мне, очень четко обозначен «подсубэтнос» носителей суржика, и эти носители как-то странно равномерно распределены по всей территории Украины.
Шутки шутками, но ведь делиться на группы можно до бесконечности, точно так же, как можно автономизироваться до полного сумасшествия – все мы помним исторические примеры, когда отдельно взятый город (и чуть ли нb село) требует для себя «полного самоопределения вплоть до отделения» от государства.
Что-то подсказывает, что даже если субэтносы в Украине, действительно, наличествуют, вряд ли можно говорить о каких-либо серьезных противоречиях между ними. Похоже, мы имеем дело с очередным мифом, причем, старательно подогреваемым заинтересованными лицами от политики.
Детская болезнь - ксенофобия
Ни во Львове, ни в Луганске, ни в Киеве, ни в Днепропетровске, ни в Крыму я не обнаружила следов отдельных субэтносов – а вот следы постсоветской ментальности, следы недостаточной информированности и следы глубоко укорененной ксенофобии встречаю повсюду, независимо от региона. А ксенофоб, как говорится, “он и в Африке ксенофоб” – и потому радикальные украино-, русо-, татаро - и прочие “фобы” встречаются равномерно по всей территории нашей родины. Хотя, надо заметить, нормальных же людей, не отягощенных застарелыми комплексами и фобиями, на земле, слава богу, намного больше – потому и не страшно жить в многонациональном государстве.
Однако саму проблему ксенофобии, думается, нужно серьезно и подробно исследовать. Словарь иностранных слов определяет ксенофобию как “ненависть, нелюбовь, неприязнь к кому-либо или чему-либо чужому, незнакомому, непривычному”. И хотя ксенофобия в той или иной мере свойственна человеческой психологии в целом, все же ее проявления официально запрещены законами Украины и законами многих стран. Добавим: если речь идет о частных проявлениях. А вот обширные, государственные проявления ксенофобии, как правило, обращают на себя внимание лишь тогда, когда переходят в патологические формы: как помним, национал-социализм Германии мало кого пугал в начале 30-х, и его охотно принимали за обновленный немецкий патриотизм (а когда спохватились, было уже поздно). Другой пример: граждане старшего поколения, выросшие в Советском Союзе, прекрасно помнят догмы всеобщей советской исключительности – мол, “у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока” – и какой удар по этой самой гордости они получили! Надо сказать, идеями национальной исключительности, идеями мессианства в той или иной степени “болеют” многие страны и народы. И хорошо, если это остается на уровне идей. Но иногда происходит другое: “детская болезнь” перерастает в общегосударственную идеологию.
К чему я веду? К тому, что именно это происходит в наши дни, на наших глазах – в России.
Любить – значить принять «другого»
Я с интересом следила за материалами газеты «День», опубликованными под рубрикой «Россия, которую я люблю». Украинские журналисты, политологи, ученые рассказали о своем восприятии России, в том числе высказали и много нелицеприятного. Если объединить только их положительные высказывания в адрес России, то выясняется, что украинские граждане любят в России ее интеллигенцию и ее культуру.
Как мне кажется, эта любовь имеет прямое отношение к нормальной человеческой политике – ведь именно она, любовь, дает возможность разрешать конфликты, и региональные в том числе. «Любовь» не означает «бесконфликтность» – но означает ту исходную точку, из которой конфликты вообще разрешимы. Думаю, вы согласитесь с этим.
Второе, что мне представляется важным – тоже имеет отношение к любви, является ее частью – это принятие, приятие другого человека, не похожего на тебя. Согласие с тем, что у этого «другого» может быть, имеет право быть другое лицо, другие мысли и другой жизненный путь. Хотя категория «другой» - есть принадлежность психологии и философии и относится к человеческой личности. Думаю, может быть корректным использовать такие личностные понятия и для больших групп людей – наций, народов, населений целых регионов и т. д. И так же абсолютно закономерно прекратить рассматривать конфликты с одной лишь политической и геополитической точек зрения (мы на этом уже выкормили целый свинарник одиозных и наглых политтехнологов!) и сосредоточиться, наконец, на самой близкой к реальному человеку составляющей этих конфликтов – гуманитарной.
Как происходит принятие, приятие «другого» на уровне отдельной личности?
Многими разными путями. Сначала родители объясняют: мол, все люди разные, с разными характерами и привычками, и это, как говорят хорошие родители, надо принять. Так по мере взросления ребенок постепенно усваивает законы социального общежития, законы религиозные и неписаные законы морали. А в целом – всему нас учит сама жизнь. И того, кто нарушает законы мирного сосуществования, эта самая жизнь наказывает (по Высоцкому – «пусть жизнь научит, пусть жизнь накажет»).
Двойной стандарт: политика – жизнь
В политике же, как нам многим кажется, все происходит иначе – и этот взгляд на суть политики составляет одну из роковых человеческих ошибок. Это и одна из причин геополитических конфликтов: нам все время кажется, что обычные человеческие мерки, обычные человеческие законы неприменимы к политике и экономике. Хотя ведь и то, и другое осуществляется, оживляется именно действиями самих людей, а не какими-то внечеловеческими законами.
Введя в жизнь двойные стандарты, мы своими собственными руками радикально отдалили друг от друга политику и живую человеческую жизнь. И потому неча на зеркало пенять: теперь наиважнейшие жизненные решения принимаем не мы - гражданское общество, а то, что мы называем «власть», то есть, люди-функции. Этих людей обыватель обычно называет словом «они»: «Они там наверху портфели делят». То бишь, есть «мы» - народ, а есть «они» - власть. Грустная картина, не правда ли? Пейзаж эпохи постсоветской демократии.
Возвращаясь к категории «другой», к задаче приятия этого «другого», непохожего на меня: другой нации, другого региона со своими политико-экономическими задачами - вспоминаю примечательный случай на круглом столе в Москве «Региональные конфликты и пути их разрешения». Ведущая этого мероприятия обозначила оранжевую революцию в Украине и народные выступления во время выборов в Молдове как «опасные беспорядки». И тогда посол Молдовы в России в своем выступлении очень корректно, но четко уточнил, что эти явления называются иначе: «народ демократическим путем выражает свое недовольство ходом избирательного процесса». Как видим, для того, чтобы понять «другого», надо слышать и воспринимать его взгляд на события, и, самое главное, его право на эти события.
Если в России существуют только два взгляда на действительность: один – государственный, другой – неправильный, то и разворачиваются между нашими странами невидимые баталии, идеологические бои не местного, а уже глобального значения. Почему глобального, нам всем уже давно понятно – независимо от нашего желания, мир неуклонно глобализуется. Хотя нельзя сказать, что он вообще когда-нибудь не был глобальным: достаточно вспомнить великолепную восточную поговорку «Я ем хурму, а рот вяжет у медника в Тибете» или размышления поэта Гумилева о том незнакомом ему рабочем, что сейчас отливает пулю, которая скоро его, поэта, убьет, – и сразу можно почувствовать нашу тотальную взаимозависимость.
Региональных конфликтов больше нет
Думаю, региональных конфликтов уже нет. Потому что мы все, как оказалось, участвуем во всем. Последствием этого факта стало, в частности, и то, что СМИ разных стран и регионов могут вести друг с другом идеологически и этически убийственные баталии. Понятно, что жертвами боев, как всегда, оказывается мирное население – то есть мы, потребители информации.
Где же выход? А он там же, где и всегда: в любви. Именно к ней, к любви, нужно продираться сквозь информационные фронты, тылы и контрольно-пропускные пункты.
Когда я приезжаю к моим родным на хутор в Орловской области России, у нас с этими милыми, интеллигентнейшими людьми продолжается вот уж несколько лет нескончаемая дискуссия – и очень горячая – о путях политического развития России и Украины. И в перерывах между разговорами иногда становится грустно, потому что вижу, что мы существуем в абсолютно разных информационных пространствах. Однако, несмотря на этот регионально-семейный конфликт, мы очень сильно любим друг друга – и поэтому конфликт никогда не станет вооруженным. Я уверена в этом.
