Таким образом, можно заключить, что восприятие французскими политиками новой войны как ключевой угрозы безопасности Франции связано как с реалистической оценкой соотношения сил между Францией и Германией, так и со спецификой той системы идей и ценностей, через которую они смотрели на мир. Эта система была тесно связана с образом войны как смерти, а также была результатом осмысления исторического опыта франко-германских отношений.
Угроза территориальной целостности Франции помимо военного аспекта, о котором в 1920-е гг. так беспокоились французские военные, имела и политическую сторону. Главным образом, в 1920-е гг. речь шла о присоединенных территориях Эльзаса и Лотарингии. Вопрос Эльзаса-Лотарингии не привлекал особого внимания французских политиков с точки зрения безопасности до 1924-1925 гг. Однако появление сепаратистских настроений как реакции на попытку проведения религиозных реформ правительством Эррио, окончание действия «пятилетних статей» Версальского договора (ст. 268а, 280), гарантировавших беспошлинный экспорт продукции Эльзаса и Лотарингии в Германию, наконец, крушение в ходе Рурского кризиса 1923 г. планов по созданию автономной Рейнской области – все это способствовало тому, что интерес французских политиков в получении гарантии от Германии в отношении ее отказа от притязаний на Эльзас-Лотарингию, резко возрос.
В целом, понятно, почему его проявлял Эррио, чья политика в регионе была одной из причин обострения вопроса вокруг Эльзас-Лотарингии. Он отмечал впоследствии: «Со времени прекращения пассивного сопротивления в Руре мы жили при переходном периоде. 15 июня [1924 г. – М. И.] истек срок соглашения МИКЮМ[19]; наши агенты были вынуждены согласиться на сокращения; необходимо было срочно заменить франко-бельгийскую акцию межсоюзническим соглашением. Необходимость Лондонской конференции [июля-августа 1924 г. – М. И.] была тем очевиднее, что в январе 1925 года Германия вновь обретала экономическую свободу, что было небезопасно для Эльзаса». Описывая реакцию на получение германского предложения 9 февраля 1925 г. о гарантии франко-германской границы и заключении пакта безопасности, Эррио пишет: «Для нас он представлял большой интерес, поскольку формально гарантировал статус-кво на Рейне (а, следовательно, возвращение Эльзаса Франции) и казался очень удобным в качестве первого вклада в дело протокола»[20]. В схожем ключе (отказ Германии от Эльзаса-Лотарингии) германское предложение рассматривал и один из последующих авторов Рейнского пакта 1925 г., видный функционер французского министерства иностранных дел Р. Массигли[21].
Тем самым французским политикам интерпретация германского предложения казалось вполне очевидной. Но не все было так просто с точки зрения немецкой стороны. Гаус, принимавший участие со стороны Германии в совещании юристов в Лондоне (1–5 сентября 1925 г.), которое подготовило совместный предварительный текст договора (основа для будущего Рейнского гарантийного пакта), отмечал: «Соблюдение … неприкосновенности территориальных владений означает не что иное, как отказ от военного вторжения в эту область … согласно проекту, гарант на основании гарантии не получает, как это было в прежних гарантийных договорах, особого права на сохранение неизменным существующего территориального статус-кво при любых обстоятельствах. Таким образом, за Германией, например, остается полная свобода договариваться с Бельгией о возвращении Эйпена и Мальмеди[22] … Наконец, не существует сомнения в том, что Германия не принимает на себя обязательства противодействовать каким-либо автономистским стремлениям в Эльзас-Лотарингии или вообще в позитивном смысле содействовать оставлению этой области за Францией»[23]. Тем самым, можно увидеть, что точки зрения германского юриста и французских политиков на один и тот же вопрос не совпадали. Германия отказывалась от применения силы для изменения франко-германской границы, но оставляла открытой возможность изменения границы вследствие развития сепаратистских настроений в Эльзасе-Лотарингии.
Таким образом, анализ восприятия угрозы территориальной целостности Франции в свете вопроса Эльзаса-Лотарингии демонстрирует: 1) тесную взаимосвязь внутриполитических факторов (сепаратистские и автономистские настроения в Эльзасе) и характера реагирования на внешнеполитические вызовы (германское предложение февраля 1925 г.); 2) возможность различных логик при анализе одного и того же вопроса, в рамках каждой из которой выделяются те элементы, которые та или иная сторона хочет видеть в первую очередь.
В качестве третьей основной угрозы политической безопасности Франции рассматривался пересмотр международного порядка в Европе, основанного на Версальском договоре. Восприятие подобной угрозы не идентично угрозе самосохранения государства и его территориальной целостности, так как оно предполагает заботу не только о собственных границах, но и о существовании иных государств. Однако данная угроза направлена на другое, не менее фундаментальное свойство государства – его стремление к созданию благоприятной среды для самовоспроизводства[24].
В отношении внешней политики Франции 1920-х гг., речь, прежде всего, идет о том, что французские политики и военные заботились об обеспечении если не безопасности, то существования ряда стран Центральной (Чехословакия, Австрия), Восточной (Польша, Румыния) и Юго-Восточной Европы (Королевство сербов, хорватов и словенцев, в 1929 г. ставшее Югославией). Выделим два ключевых фактора, повлиявшие на подобное отношение: 1) стратегическое значение указанных государств для безопасности Франции; 2) «воплощение» в их границах Версальского порядка международных отношений.
Роль и значение данных государств во французских планах не были одинаковыми. В целом, указанные выше государства можно разделить по их стратегическому значению для Франции на три группы: 1) Чехословакия, Польша – «второй фронт» против Германии; 2) Югославия – «второй фронт» против Италии; 2) Польша, Румыния – сдерживающий барьер против Советской России, затем СССР.
Тезис о необходимости укрепления польско-чехословацких отношений как средства создания «второго фронта» в случае потенциальной войны с Германией – руководящая идея французских военных и политиков на протяжении 1920-х гг. Ее институциональной основой должны были стать договоры Франции с Польшей (1921 г.) и Чехословакией (1924 г.), первый из которых сопровождался подписанием военной конвенции, а второй секретными военными статьями, которые содержались в письмах, которыми обменялись обе стороны. Ключевой проблемой в данном отношении оставалась задача укрепления польско-чехословацких связей, без чего потенциальные преимущества договоров с Польшей и Чехословакией, по мнению французских военных, не могли быть реализованы[25]. Основой проблемой для воплощения этой идеи на практике оставались противоречия между Польшей и Чехословакией как по территориальным вопросам (Тешинская Силезия), так и по ряду других (экономическим, проблема национальных меньшинств и др.)[26].
В целом аналогичную функцию «второго фронта», но уже в случае потенциальной войны с Италией, с точки зрения французских военных и политиков, должна была выполнять Югославия. Основным инструментом для ее реализации на практике являлся договор о дружбе 1927 г. и секретный военный протокол к нему. Учитывая то, что наиболее вероятным вариантом развития событий была атака Италии на Югославию при занятии оборонительной позиции в отношении Франции[27], главным вопросом являлся характер военной помощи со стороны Франции. В одном из документов Генерального штаба в качестве таковой рассматривалось французское наступление на северной итальянской границе, либо угроза высадки десантов на территории Италии. При этом подчеркивалось, что возможность оказать подобную помощь зависит от состояния дел на франко-германской границе[28].
Наконец, основная роль в сдерживающем барьере перед лицом СССР отводилась, с французской точки зрения, Польше и Румынии, которые были союзниками по договору 1921 г. Так, в частности, маршал Ф. Фош, активно участвовавший в определении французской политики в отношении восточных союзников, всячески пытался убедить польских военных, что польско-румынский союз, оставаясь оборонительным, является адекватным орудием для нейтрализации потенциальной советской атаки[29]. По информации британского Генерального штаба, и сами польские военные руководители в 1920-е гг., не испытывая серьезных надежд по поводу румынской армии, считали, что их собственная армия способна нанести поражение вооруженным силам СССР[30].
Наряду со стратегической ролью, которую играли страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы, французские политики и военные были заинтересованы в их существовании и по той причине, что они «воплощали» в собственных границах Версальский порядок[31] международных отношений. Версальский и связанные с ним договоры создали эти государства и являлись важнейшей международной гарантией их существования. Такое положение дел тесным образом связывало безопасность Франции и существование новообразованных государств[32]. Учитывая то, что поддержание Версальского порядка было одним из ключевых элементов стратегии французской безопасности, угроза в отношении него, в том числе в виде ревизии границ новообразованных государств, представляла собой угрозу и безопасности Франции. Это «сцепление» французской безопасности и существования новообразованных государств дополнялось еще одним элементом. Им была внешнеполитическая идея, являвшаяся константой для межвоенной Франции, а именно – необходимость иметь союзников. С 1919 г. (уступки Клемансо в обмен на англо-американские гарантии на Парижской конференции), до 1939 г. (попытки Даладье «сколотить» единый антигерманский фронт Польши, Румынии, Югославии, который бы пользовался поддержкой СССР[33]), идея была, по сути одна. Могут меняться отношения Франции со своими союзниками, сам их состав и предназначаемая им роль, но необходимость союзов как таковых остается. С этой идеей были солидарны и военные. Как писал военный теоретик генерал Э. Аллео, «тщетно было бы надеяться, что мы можем один на один померяться с нашими соседями за Рейном»[34].
Как можно заметить, идея о необходимости союзников, была скорее отражением оценки собственной слабости со стороны французских военных и политиков, нежели силы. Одновременно она демонстрировала нежелание брать на себя обязательства, которые могли бы вовлечь Францию в войну там, где жизненные интересы ее безопасности не были затронуты. Это нежелание, которое исследователи-реалисты называют «перекладыванием ответственности» (buckpassing)[35], просматривается, в частности, во франко-польских отношениях. Как говорил маршал Фош начальнику Генерального штаба Пилудскому в мае 1923 г., Польша должна рассчитывать на Румынию в деле защиты против России и на совместные действия с Чехословакией – против Германии. Как отмечает, в свою очередь, французский историк Ф. Дессберг, на востоке Европы франко-польский союз выполнял сдерживающую функцию и был нацелен на то, чтобы избежать какого-либо прямого французского вмешательства в военный конфликт в регионе, а также удалить друг от друга Москву и Берлин[36].
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
Основные порталы (построено редакторами)