Сочетание указанных трех элементов – стратегическое значение стран Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы для безопасности Франции; «воплощение» в их границах Версальского порядка, за сохранение которого ратовала Франция, наконец, ее нежелание брать на себя чрезмерные обязательства в регионе – все это приводило к весьма парадоксальному пониманию французскими политиками того, что является для Франции «союзом». Во время обсуждения с Д. Ллойд Джорджем в январе 1922 г. проекта англо-французского соглашения и распространение его гарантий на Польшу и Чехословакию Бриан говорил о «союзе» (alliance), как о средстве поддержания мира «невоенными средствами». «Его идея заключалась в том, что в случае возникновения проблемы, она может быть решена путем конференций, в которых Великобритания и Франция действовали бы вместе»[37]. Как в другом контексте отмечает французский историк И. Давьон, «фактические термин союз (alliance) регулярно употреблялся для обозначения отношений с Польшей и Чехословакией, вне связи с юридическими реалиями, закрепленными в договорах. Все более и более понятным на протяжении 1920-х гг. становилось, что к союзникам Франции принадлежит страна, преследующая одинаковые с ней цели – защиту мирных договоров 1919 г. – и выражающая намерение согласовывать свою политику помощи Франции в случае вспышек ревизионизма в рамках политического или военного договора согласно строго определенным условиям. Несколько преувеличивая эту черту, можно сказать, что союз – это скорее вопрос дипломатического умонастроения (d’état d’esprit diplomatique), нежели вопрос реальных обязательств, тесно связанных с вопросами безопасности»[38].
Таким образом, анализ восприятия такой угрозы политической безопасности как пересмотр сложившего международного порядка в Европе приводит к парадоксальному выводу. Причины, лежавшие за характеристикой французскими военными и политиками подобного пересмотра как угрозы, носили типично реалистский и фактически великодержавный характер: стратегические соображения, забота о безопасности и о внешнеполитическом влиянии Франции. Однако в условиях относительной слабости и признания жизненной необходимости союзов для обеспечения безопасности – что нетипично для великих держав[39] – французская стратегия уже не могла соответствовать аксиомам политических реалистов. Ведь как понятие «союз», под которым традиционно понимается «формальное или неформальное соглашение для сотрудничества в сфере безопасности»[40] может быть всего лишь «вопросом дипломатического умонастроения»? Иными словами, наблюдается любопытное противоречие между логикой селекции угроз безопасности (Франция как великая держава, реалистские соображения) и логикой реагирования на них (союзы с «выхолощенным» содержанием). Видимо, ключ к нему кроется в конфликте интересов Франции, воспринимающей себя как великая держава, и имеющихся у нее ресурсов, а также в коллизии традиционных, реалистских забот государства и попыток нового, нетрадиционного их разрешения.
Перед тем, как приступить к анализу последних, необходимо продемонстрировать различие систем восприятия угроз в 1920-е гг. у французских военных, с одной стороны, и у политиков, с другой[41]. Важно отметить, что французские политики воспринимали угрозы безопасности в иной временной перспективе, нежели военные. Если последние жили в мире непосредственных, постоянно присутствующих угроз безопасности Франции, то вторые, в целом, воспринимали угрозы как нечто более отдаленное во времени и существующее скорее в среднесрочной либо долгосрочной перспективе. В марте 1920 г. французский министр финансов Ф. Франсуа-Марсаль говорил о том, что перед Францией не стоит каких-либо угроз в краткосрочной и среднесрочной перспективе, наличие которых могло бы оправдать содержание армии почти в 1 миллион человек[42]. В то же самое время маршал Фош подчеркивал, что «Германия имеет возможность незамедлительно сформировать вооруженные силы, превосходящие те, которые можем выставить мы. Если бы военный переворот 13 марта [так называемый Капповский путч – М. И.] удался, Германия могла бы атаковать нас с явными шансами на успех. Я повторяю, что наше военное положение в отношении Германии является одним из наиболее опасных»[43].
Аналогичная коллизия наблюдалась и во второй половине 1920-х гг. В 1927 г. в секретном докладе генерал Ж. А. Брисо-Демайе, командующий французскими войсками в Сааре в 1920-1927 гг., нарисовал устрашающую картину: французскую армию в свете принятия новых законов о сокращении численности и срока службы ожидает упадок, в то время как могущественная германская армия может напасть в любой момент[44]. В одном из докладов французского Генерального штаба 1929 г. говорилось о том, что, спустя месяц после объявление войны, Германия смогла бы выставить армию в 1,5 млн. чел. со всем необходимым техническим обеспечением – «большое преувеличение», по словам австралийского историка Э. Вебстера[45].
Иначе на степень актуальности германской угрозы в это время смотрели политики. Уже в июле 1924 г. Эррио говорил британскому премьер-министру Р. Макдональду во время личной встречи в Париже: «Опасность может подстерегать нас не завтра, а через десять лет. Именно об этом должно думать французское правительство, и от этой угрозы оно должно предостеречься»[46]. Аналогичный срок – 10 лет – Эррио назвал и на встрече с О. Чемберленом 5 марта 1925 г[47]. В 1927 г. Бертело был более оптимистичен. Он считал, что политика сближения с Германией принесет в течение ближайших 15 лет непосредственные преимущества Франции, и хотя затем реванш со стороны Германии будет возможен, однако плоды этих 15 лет спокойствия будут огромными и вполне возможно, с его точки зрения, возникнут новые обстоятельства, которые помешают германскому реваншу реализоваться. Массигли, генеральный секретарь Конференции послов в 1920–1931 гг., также говорил о том, что в течение ближайших 15–20 лет опасности со стороны Германии нет, что лишает оснований нежелание французских военных сокращать оккупационные войска на Рейне[48]. Наконец, идея об отсутствии непосредственных угроз со стороны Германии была распространена и в части общественного мнения, поддерживающего политику франко-германского сближения. Как писал французский публицист А. Фабр-Люс в 1927 г., «угроза прямой атаки со стороны Германии практически равна нулю»[49].
Были ли подобные оценки заблуждением идеалистов и пацифистов, в образе которых подчас предстают французские политики «эры Бриана»? Ответ скорее негативный. Тот же Массигли, несмотря на приведенное суждение, всегда оставался настороженным по отношению к Германии и считал необходимым сочетать политику сближения с ней с одновременным поддержанием французских «тыловых союзов», тесного взаимодействия с Великобританией и Бельгией, а также с обеспечением разоружения Германии[50]. Можно напомнить и о том, что к оценкам, схожим с вышеприведенными, приходили и британские политики и военные. В феврале 1925 г. Черчилль писал о том, что «в течение ближайших 10 или 15 лет Франция будет сильнейшим государством в Европе»[51]. Идею о том, что в Европе существует временной интервал в 10 лет, когда безопасность Франции обеспечена, высказывал и Генеральный штаб Великобритании[52]. В 1928 г. британские военные специалисты подчёркивали, что «в существующих условиях Германия не может ни развязать агрессивную войну, ни, вероятно, даже защитить себя от атаки державы первого ранга в течение времени, достаточного для проведения мобилизации. Решающим фактором является недостаток необходимых вооружений и оборудования, а не недостаток людской силы»[53]. Сходство этих суждений с точкой зрения французских политиков и контраст с позициями французских военных очевидны.
Подобная оценка угроз со стороны французского политического руководства накладывала свой серьезный отпечаток на понимание им стратегии обеспечения безопасности Франции, прежде всего в отношении Германии. Эта стратегия, построенная на идеи о существовании не непосредственных, а отдаленных угроз безопасности, имела в виду наличие определенного запаса времени; она строилась не как ответ на угрозу, которая может реализоваться в самый ближайший момент, но как стратегия, которая должна принести плоды в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Крайний срок этой стратегии задал Версальский договор. Им был 1935 г. – эвакуация последней оккупационной зоны на Рейне и плебисцит в Сааре. Пожалуй, наиболее точно эту идею выразил видный французский политик и дипломат межвоенного времени А. де Жувенель. В 1932 г. он писал: «Французская политика в том виде, как она возникла после Версальского договора, может быть суммирована в одной фразе: организовать европейскую безопасность для периода после 1935 г. в период до 1935 г.»[54].
Действительно, французская стратегия обеспечения политической безопасности была построена на использовании преимуществ, срок действия которых определяли «часы» Версальского договора. Эта стратегия имела, как минимум, два направления, две линии. Первая из них наиболее ярко проявилась во время Рурского кризиса 1923 г[55]. Это была попытка конвертировать краткосрочные преимущества – военное доминирование в Европе, использование политики так называемых «дефицитных бюджетов» – в долгосрочные: 1) образование автономной Рейнской области, 2) обеспечение долгосрочных контрактов по поставкам угля и кокса из Рура, 3) благоприятное решение вопроса репараций и проблемы англо-французского союза. В целом эта политика принесла промежуточные результаты: былые краткосрочные преимущества исчезли, вместо них появились новые краткосрочные (к примеру, контракты по поставке угля, заключенные МИКЮМ в 1923 г. и продлевавшиеся до сентября 1924 г. или временная военная оккупация Рурского бассейна, продолжавшаяся до июля-августа 1925 г.) и среднесрочные преимущества (в качестве такого можно рассматривать «план Дауэса», действовавший до 1929 г.).
Второй линией французской стратегии было обеспечение долгосрочной безопасности за счет построения системы дипломатических договоренностей, которые бы охватывали большую часть европейских государств, но в основе которой лежал бы англо-франко-бельгийский пакт (план директора управления политическами делами Кэ д’ Лароша от февраля 1924 г.). Наиболее яркой попыткой его реализации был проект Женевского протокола 1924 г.: широкой комбинации государств, строившийся на принципе обязательного арбитража любого конфликта[56]. Для Франции Женевский протокол был средством обеспечения безопасности за счёт англо-французского союза в рамках гарантии статус-кво во всей Европе, разоружения Германии в рамках всеобщего разоружения, «тыловых союзов» Франции в рамках коллективной безопасности Лиги Наций[57].
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
Основные порталы (построено редакторами)