УДК 177.9
Перов -Петербургский государственный университет
Шевченко философии и права СО РАН
Конфликты справедливости.
(Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ №16-03-00388а)
С незапамятных времен люди говорят и пишут о справедливости: может быть, даже с тех самых пор, как вообще начали говорить и писать... Но до сих пор вопрос, по-видимому, не решен — что такое справедливость и как ее осуществить в жизни? Трудно людям согласиться в этом деле, потому что они чувствуют жизненное практическое значение этого вопроса, предвидят невыгодные последствия для себя и потому спорят, как заинтересованные, беспокойно и подозрительно: того гляди «согласишься» «на свою голову» — и что тогда?
И. Ильин
Социальные конфликты – это всегда конфликты по поводу распределения ресурсов, как материальных, так и нематериальных – власти, признания, статусов, почета, уважения. Считается, что именно споры об общих принципах справедливого распределения (особенно после публикации в 1971 г. «Теории справедливости» Дж. Ролза (J. Rawls) реанимировали либеральную политическую и моральную философию. При этом справедливость все чаще стала трактоваться не столько как индивидуальная моральная добродетель, а как «первая добродетель общественных институтов» [Ролз 1995: 19].
К традиционным интенциям обращения к дистрибутивной справедливости относится, прежде всего, стремление найти универсальные критерии распределения ограниченных благ, которые удовлетворили бы всех участников социальных взаимодействий, обеспечили бы признание с их стороны результатов этого распределения, позволив тем самым избежать возможных конфликтов. Возникающие сложности во многом определены не только сложностью определения этих критериев, но и осознанием «источников» справедливости, то есть тех объективных оснований в бытии человека и общества, которые вынуждают формировать правила совместной жизни, получающие общее название справедливости. Пожалуй, одним из первых в истории философии и этики, кто обратил внимание на искусственный характер справедливости как потребности для обеспечения бесконфликтных социальных взаимодействий и стабильного существования общества был Д. Юм (D. Hume): «…справедливость обязана своим происхождением только эгоизму и ограниченному великодушию людей, а также той скупости, с которой природа удовлетворила их нужды» [Юм 1996: 535-536]. В ХХ веке идеи Д. Юма получили свое развитие в трудах известного теоретика права Г. Харта (G. Hart), который, несмотря на то, что был сторонником юридического позитивизма, допускал существование необходимой связи между моральной и юридической справедливостью, имеющей объективные основания, которые получают у него название «минимальное содержание естественного права». В обобщенном виде изложенные Г. Хартом «причины» существования справедливости могут быть сформулированы следующим образом: во-первых, люди хотят жить в безопасности, но они весьма уязвимы и нуждаются в защите; во-вторых, люди примерно равны по своим силам, способностям и интеллекту (при этом объем знаний у них достаточно ограничен), поэтому всем выгодна взаимопомощь и сотрудничество; в-третьих, для людей характерен ограниченный альтруизм, то есть они готовы к бескорыстной помощи другим, но при этом часто руководствуются своей личной выгодой; в-четвертых, люди живут в мире умеренно ограниченных ресурсов, то есть невозможно обеспечить себя необходимыми для жизни благами без совместных усилий; в-пятых, у людей ограничена способность к самоконтролю, что требует внешних регуляторов поведения [Харт 2007: 197-201]. Аналогичные, но более пессимистичные рассуждения об основаниях справедливости можно встретить в трудах О. Хёффе (O. Höffe): «Многие функции справедливости действительно возникают из ограниченности естественных ресурсов. И даже научно-техническая цивилизация, несмотря на повышение экономической продуктивности не может отменить трёхчастный антропологический «закон ограниченности [ресурсов]»: (1) самая первичная для любой экономики данность – Земля, включая животных, растения и материалы – является ограниченной; (2) человек вынужден перерабатывать наличные ресурсы «в поте лица своего», чего он старается избегать; (3) в тенденции существует угроза ненасытности, желания-еще-большего, которое безграничной алчностью вытесняет всё человеческое – будь то индивид, группа или институт... » [Хёффе 2007: 35]. Следствием такого положения дел, по мнению О. Хёффе, является то, что «спрос на справедливость существует во всех сферах человеческих отношений, как в отношениях кооперации, так и в отношениях конкуренции, поскольку при этом выявляются противоречивые интересы, притязания и обязательства. Объективным условием применимости является наличие спора и конфликта. Так как он имеет место и в личных, и в деловых отношениях, так же в социальных институтах и системах…» [Хёффе 2007: 36]. При этом очень важным оказывается вопрос не только об определении критериев справедливости, но и о том, применимы ли эти критерии в равной степени к упомянутым выше различным «сферам человеческих отношений»? Именно сомнения в существовании универсальных недифференцированных критериев и послужило исходным пунктом для формирования концепции «сфер справедливости» М. Уолцера (M. Walzer), суть которой сводится не только к идее о существовании различных «сфер справедливости», но и о потенциальной конфликтогенности использования критериев справедливости из одной сферы в другой.
Две наиболее широко обсуждаемые и альтернативные концепции справедливости начиная с 1970-х годов– «Теория справедливости» Дж. Ролза и «Анархия, государство и утопия» Р. Нозика (R. Nozik). Другая альтернатива – концепция еще одного гарвардского философа М. Уолцера – менее популярна, особенно в России. Концепция «сфер справедливости» также была задумана практически одновременно с первыми двумя – в 1960-х годах, когда М. Уолцер вместе с Р. Нозиком преподавал в Гарварде курс о капитализме и социализме. Но если Р. Нозик опубликовал свою работу, посвященную справедливости, практически одновременно с «Теорией справедливости» Дж. Ролза, то книга М. Уолцера «Сферы справедливости» вышла в свет лишь в 1983 г., т. е. более десяти лет спустя.
Поиски справедливости этих философов были разными. Проект Дж. Ролза был очень амбициозным, направленным, по сути дела, (если трактовать его политически) на радикальное изменение экономических основ общества. Не случайно, Д. Белл (D. Bell) считал Ролза скрытым проповедником социализма. К менее радикальным проектам относится концепция М. Уолцера, основная идея которой внешне весьма проста: прежде чем пытаться перестроить основные политические и экономические институты общества, имеет смысл посмотреть на действительные схемы распределения – на то, что именно распределяется в конкретном обществе в определенное время, кем и на каких основаниях. Таков его общий подход к философскому исследованию справедливости
В основе концепции лежит вроде бы очевидная, но очень глубокая идея о том, что разные ресурсы должны распределяться на разных основаниях. Одно дело – доступ к здравоохранению, другое – к предметам роскоши. Отсюда идея «сфер справедливости», образуемых природой того ресурса, который и подлежит справедливому распределению. Вообще говоря, сама идея не так уж нова. В традиционных спорах о канонах справедливости и о конфликте этих канонов (распределение «по заслугам», «по потребностям», «по способностям» и т. п.) апелляция в пользу того или иного канона часто неявно предполагала аргументацию от специфики распределяемого ресурса. М. Уолцер усилил эту идею, выразил ее в парадоксальной форме, перевернув привычное субъект-объектное отношение: «…практически можно сказать, что блага распределяют себя среди людей» [Walzer 1983: 35]. Он также дополнил ее стандартным коммунитаристским пониманием социальных ценностей или социальных смыслов. Справедливый порядок вещей при таком понимании не создается, а уже «находится» в разделяемых нами явных и неявных соглашения относительно ценности тех или иных социальных благ в нашем обществе. «Локализация» справедливости обеспечивается, таким образом, за счет двух факторов – как спецификой распределяемого ресурса, так и особенностями того социального контекста, в которой имеет место распределение. Действительно, в некоторых странах фактором при принятии решения об увольнении работника является потребность, измеряемая количеством иждивенцев, при приеме в университет используется лотерея, а распределение дефицитных медицинских ресурсов осуществляется на основе очередности. В других странах критерии распределения могут также отличаться от сфере к сфере, но быть содержательно другими. При этом даже если в рамках этих границ все же признаются такие универсальные нормы и критерии справедливости как, например, «потребности», то содержательная интерпретация того, что такое потребности, может различаться в зависимости от социального, исторического или политического контекста. В разных сферах могут действовать разные критерии справедливости, причем эти критерии определяются как спецификой распределяемого ресурса, так и особенностями самой сферы распределения, например, при распределении ресурсов в здравоохранении, образовании или при заключении или расторжении трудового договора. Такой критерий как «потребность» может быть основным при принятии решений о распределении органов для пересадки, «таланты и способности» – критерий, используемый при приеме в университет, а возраст – при принятии решений о найме или увольнении работников. Таким образом, один из смыслов «локальной» справедливости заключается в использовании различных содержательных принципов распределительной справедливости в различных институциональных сферах [Elster 1983: 35].
Говоря о социальных смыслах распределяемых благ, следует подчеркнуть, что эти социальные смыслы и ценностный консенсус не заложены «в природе» того или иного блага, а определяются именно в локальном историческом, социальном и политическом контекстах. Так, М. Уолцер полемизирует с Б. Уильямсом (B. Williams), обсуждая мысль последнего о том, что единственным правильным критерием распределения медицинских ресурсов является потребность в медицинской помощи. Разница между ними состоит в том, что если Б. Уильямс полагает этот критерий имманентным свойством медицины как блага, то М. Уолцер принципиально контекстуален, замечая, что ценность и роль медицины не обязательно осмысливается таким образом в каждом обществе и в каждое время [Walzer 1983: 88]. олцера подчеркнуто локальна. «Локализация» справедливости может быть оправдана спецификой распределяемого продукта, при этом сама эта специфика будет зависеть от особенностей исторического и культурного контекста. Основная идея состоит в том, что дистрибутивная справедливость включает различные критерии при распределении различных предметов, поэтому ошибочно было бы искать какой-то один или даже набор критериев, который бы определял распределение таких разных «благ» как деньги, должности, образование, досуг, любовь и политическая власть. Таким образом, распределение качественно различных ресурсов имеет место в различных сферах справедливости, причем границы между этими сферами не должны нарушаться. Главная опасность для справедливости и источник возникновения конфликтов – пересечение границ, когда критерии распределения из одной сферы начинают использоваться в других.
Таким образом, в каждом обществе имеется целый набор принципов дистрибутивной справедливости, и каждый из них действует в определенной «сфере» справедливости. Справедливость также требует недопущения нарушения границ между сферами обмена одного ресурса на другой, если такие обмены приводят к нарушению общественной значимости ресурсов. Например, будет несправедливым, если люди, занимающие политические должности, получат привилегированный доступ к медицинским услугам. Основные сомнения вызывает идея М. Уолцера о том, что значение и смысл социальных благ в конкретном сообществе определяют критерии его распределения. Практика распределения таких социальных благ как деньги, медицина, образование или власть могут не подтверждать этого тезиса. Сообщество может иметь консенсус в отношении смысла такой ценности, как, например, политическая власть. Однако при этом отдельные члены могут придерживаться самых разных взглядов относительно того, кому именно должна принадлежать власть, т. е. расходиться во взглядах на критерии распределения этого общезначимого блага. Кроме того, возникает вопрос о том, как именно можно определить роль того иного блага в жизни сообщества, когда его действительная роль часто расходится с желаемой или такой, которая признается сообществом необходимой?
Вторая важная идея концепции заключается в необходимости блокировать незаконные обмены – нельзя, например, менять власть на экономические преимущества, а экономический статус – на приоритетный доступ к здравоохранению. И только после того, как мы предприняли все возможные попытки и усилия блокировать нежелательные обмены, мы можем задумываться о (пере)распределении такого ресурса, как деньги. Проблема в том, что именно обмен денег на другие ресурсы труднее всего блокировать, именно поэтому необходимо продумывать способы справедливого перераспределения. Однако распределение денег не должно быть начальным пунктом наших размышлений о справедливости. Результирующая схема справедливого распределения получила название «сложного равенства».
«Сложное равенство» вовсе не запрещает одним людям получать больше других в той или иной сфере – важно лишь то, чтобы они не могли конвертировать преимущества, полученные в одной сфере, в другую сферу.
олцер объясняет идею «сложного равенства» следующим образом: смысл ее в том, что социальное положение человека, занимаемое им в какой-то одной сфере, по отношению к какому-то одному социальному благу не может определять его положение по отношению к другой сфере и, соответственно другому социальному благу. То есть, если один человек получает политическую должность, а другой ее не получает, то это не означает неравенства этих людей в других сферах – сфере медицинского обслуживания, возможностей предпринимательства и т. д. [Walzer 1983: 19].
Основная идея состоит в том, что дистрибутивная справедливость включает дифференцированные критерии при распределении различных предметов, поэтому ошибочно было бы искать какой-то один или даже набор критериев, который бы определял распределение таких разных «благ» как деньги, должности, образование, досуг, любовь и политическая власть. Таким образом, распределение качественно разных ресурсов имеет место в различных сферах справедливости, причем границы между этими сферами не должны нарушаться. Главная опасность для справедливости – пересечение границ, когда критерии распределения одной группы объектов начинают использоваться для других.
Таким образом, фактически мы снова возвращаемся к тому, что идея справедливости должна быть связана с идеей равенства, и задача любой теории справедливости выразить это самое равенство людей – равенство метафизическое, политическое и моральное. М. Уолцер отвергает существование каких-либо универсальных постулатов или принципов справедливости. Концепция справедливости М. Уолцера весьма сильно отличается от уже ставших привычными предложений на рынке идей, касающихся вопросов справедливости. Прежде всего, он не строит свою теорию на каком-то одном принципе справедливости – таком, как заслуги, потребности, права или даже равенство. Более того, он не пытается и выстроить сложную иерархию этих принципов. То, что он называет равенством, на самом деле, таковым вряд ли является, так как предложенная им схема вовсе не гарантирует какого-либо существенного равенства разных индивидов.
Методологически ключевая для концепции идея «сложного равенства основана на следующем различении. Важнейшим различием, по мысли Уолцера, является различие между благом монопольным и доминантным. Основные недостаток традиционных теорий справедливости он видит в том, что их заботит главным образом то, как ослабить или устранить монополию на распределение некоторого конкретного блага, уравнять выровнять такое распределение. Такой традиционный подход он называет «простым равенством». Его концепция справедливости тоже относится к эгалитаристским, но это весьма необычный и непривычный вид эгалитаризма. Сам автор называет свою концепцию «сложным равенством». Необычной ее делает следующее обстоятельство: обычно эгалитаристы борются с неравенством, которое выражается в монополизации того или иного ресурса. Природа монопольного ресурса особого значения не имеет – это могут быть средства производства, политическая власть, деньги или природные таланты. Вместо этого мишень Уолцера – доминирующий (доминантный) ресурс, т. е. такой, обладание которым дает возможность получить привилегированный доступ к другим ресурсам. Список таких доминантных благ может быть весьма обширен и включать, например, капитал, землю, политическую или военную власть, религиозные полномочия и даже харизму [Walzer 1983: 11]. В обществе существует плюрализм благ, каждое благо имеет свой собственный социальный смысл в конкретном обществе и его сферах, и именно социальный смысл блага определяет порядок его распределения и обмена на другие блага.
Следует отметить, что предлагаемый подход акцентирует внимание на одном из существенных противоречий современного общества, в рамках которого, с одной стороны, декларируется максимальная свобода развития индивидуальности в отношении равенства возможностей выбора стилей и образов жизни с соответствующими, в том числе и моральными, нормами и ценностями, с другой стороны, в силу доминирования (господства) экономических отношений, делает именно характерный для рыночной системы хозяйствования критерий (максимизация прибыли) мерилом справедливости и в других сферах. Любая социальная система благоприятствует тому типу людей, которые больше всего соответствуют ее структурному определению. Теократическое общество — жрецу, воинское общество — воину и т. д. В современном рыночном обществе, где целью продуктивной деятельности оказывается извлечение прибыли, распределение как материальных, так и нематериальных благ (так называемая «этика успеха») осуществляется в пользу группы удачливых предпринимателей, которые в своей деятельности ориентированы на получение максимальной прибыли. Именно их деятельность, их цели (прибыль) рассматриваются в качестве основного стандарта поведения и критерий справедливого распределения. Соответственно, в сознании других, все то, что не может быть оценено с точки зрения прибыли и убытков не имеет ценности.
Существующее в современном обществе социальное, выраженное в имущественном неравенстве, есть результат сложной комбинации разнородных в моральном отношении принципов. С одной стороны, речь может идти о распределении благ в соответствии с критерием личных достижения (образование, активность, профессионализм, инициативность и т. д.); с другой стороны, богатство может быть результатом так называемой «квазиренты» (наследство как денежное, так и социальное в смысле рождения в соответствующей социально - культурной среде, случайная удача как следствие благоприятной конъюнктуры и т. д.). При этом достаточно очевидно, что только первое является морально оправданным в том смысле, что занимаемое социальное положение является корректным с точки зрения справедливости распределения благ. Экономическое неравенство, особенно если его существенной причиной являются «квазиренты», остро ставит вопрос о социальной власти и ее легитимности. Речь в данном случае идет не о политической (институализированной и публичной власти), а о власти в ее широком значении, которая может быть определена как способность подчинять других своей воле посредством доминирования интересов, норм и ценностей. Соответственно, в условиях социального неравенства (в современном обществе — по уровню богатства) возникает вопрос: в какой степени, предпочтения, выражаемые индивидами в тех или иных сферах личной или общественной жизни являются навязанными со стороны власти (в широком смысле) или искажаются в ее пользу.
Проблема власти в контексте доминирования определенных ценностей является существенной и потому, что неизбежно возникает вопрос о том, кто заинтересован в справедливом социальном устройстве. Люди, принадлежащие власти, находятся в некотором привилегированном положении, которое они в принципе не хотят терять. Речь идет не только о том, что любая власть в любом обществе дает возможности для злоупотребления в пользу «власть предержащих». Проблема том, что обладающие властью занимают привилегированное положение в обществе, поскольку именно их способы поведения (достижение их целей) объективно ведут к перераспределению материальных ресурсов в их пользу. В то время как все те, кто не следует этим стандартам поведения, наказываются отсутствием или ограничением доступа к распределяемым благам и ресурсам. При этом важным обстоятельством является то, что в обществе оказывается господствующей идеологема об универсальности такого порядка справедливости, при том что в действительности это есть справедливость только одной из существующих «сфер справедливости».
В качестве основного вывода можно сформулировать идею о том, что подход к обоснованию принципов «сфер справедливости» существенно отличается от привычного, при котором пытаются построить универсальную концепцию справедливости на основе некоторого набора единых критериев. Концепция справедливости М. Уолцера подчеркнуто контекстуальна, принципы справедливости вырабатываются конкретным политическим сообществом, в определенное время и на определенный срок. Кроме того, сами ресурсы, подлежащие распределению, в разных обществах могут приобретать разный смысл и разную ценность. олцер и считает, что когда мы поймем смысл и ценность того или иного ресурса в том или ином конкретном обществе, мы автоматически поймем и то, каким будем справедливое распределение этого ресурса. Таким образом, социальные значения тех или иных вещей, предметов, благ складываются из тех смыслов, какие эти вещи имеют в обществе, а также из критериев их справедливого распределения, неоправданный перенос которых из одной сферы в другую является источником социальных конфликтов.
Список литературы
1. Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск. Изд-во Новосибирского государственного университета, 1995. 536 с.
2. А Понятие права. СПб. Изд-во Санкт-Петербургского государственного университета. 2007. 302 с.
3. праведливость: Философское введение. М. Изд-во Праксис, 2007. 192 с.
4. Юм Д. Трактат о человеческой природе, или попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам// Юм Д. Сочинения в 2 т. Т. I. 2-е изд., дополн. и испр. М. Изд-во Мысль. 1996. 733 с.
5. Elster J. Local Justice. Basic Books, 1983. 283 p.
6. Walzer M. The Spheres of Justice. Basic Books, 1983. 345 p.
