Современное славянское языкознание и славянские литературные микроязыки (стр. 4 )

2) западнославянские – автономную и периферийную,

3) восточнославянские – периферийно-островную и собственно периферийную.

8. СЛМЯи с точки зрения лингвистической контактологии

СЛМЯи находятся в зонах активных языковых контактов. Первостепенную важность здесь имеет вопрос о взаимоотношениях больших и малых языков, так как он является одним из важнейших как в плане возможностей внутреннего развития – развития норм – ЛМЯа, так и в функциональном плане (где и как “позволяет” большой язык развиваться малому и под.).

Ситуация в группе периферийных ЛМЯов в этом отношении достаточно четкая: пишущие на них (в основном писатели, реже – публицисты) в качестве источников “питания” прибегают к общенациональному литературному языку, а последний так или иначе постоянно влияет на саму диалектную базу и на протагонистов ЛМЯа. Такова ситуация у чакавских и кайкавских писателей; создатель ляшского литературного языка Ондра Лысогорский прибегал к сознательному заимствованию элементов чешского и польского литературных языков и т. д. Можно сказать, что и периферийно-островные, и островные ЛМЯи в обогащении своего словаря и грамматики также обращались и продолжают обращаться к своим языкам-источникам: градищанско-хорватский – к хорватскому, банатско-болгарский – к болгарскому, (карпато)русинские – к украинскому и т. д.

Однако как среди собственно периферийных, так и периферийно-островных отмечается и тенденция к отталкиванию, т. е. сознательное стремление как можно дальше отойти, в том числе и в письменности, от своего языка-источника, чтобы сохранить или же создать себе специфику. Этим, как правило, заняты нормализаторы и другие творческие работники. Такую тенденцию ныне отражают (карпато)русинский (например, “словацко-русинский” с большей готовностью опирается на словацкий, чем на украинский), югославо-русинский, лавирующий между сербским (resp.

сербско-хорватским) и украинским; ср. также западнополесский и “словацко-русинский”, протагонисты которых пытались сменить их графическую “одежду” – с кириллицы на латиницу южнославянского или чешско-словацкого типа; в резьянском длительное время противостоят два направления, одно из которых ориентируется на словенскую графику, другое – на итальянскую, и под.

Ни один ЛМЯ, конечно же, не может обойтись без языковых контактов, которые сопровождают их существование с самого начала. Среди СЛМЯов выделяются поликонтактные, причем в некоторых случаях эта поликонтактность складывается из непосредственно окружающих их языков и дистанционно располагающихся языков-источников, из которых берутся те или иные элементы. Так, градищанско-хорватский контактирует с немецко-австрийским, частично с венгерским, к чему прибавляется также давняя попытка сблизиться с общехорватским литературным языком (хотя отношение к этому в среде градищанских хорватов неоднозначное), т. е. речь идет о:

1) непосредственном гетерогенном контакте: славянский градищанско-хорватский + германский немецко-австрийский + финно-угорский венгерский и

2) дистанционном гомогенном: славянские градищанско-хорватский + хорватский.

Югославо-русинский непосредственно контактирует только с сербско-хорватским в Воеводине и в Хорватии (хотя, правда, в некоторые периоды наблюдалось и соприкосновение с венгерским) и дистанционно – с украинским. Таким образом, здесь преимущественно гомогенное контактирование, т. е. славянское. Далее: на прекмурско-словенский в свое время определенное влияние оказывал кайкавский, а также венгерский. Ляшский совмещает в себе элементы чешского и польского типа. На помакский в Греции более всего влияет, разумеется, греческий (начиная с греческого письма), а также турецкий (или арабо-турецкий), т. е. здесь типично гетерогенное контактирование. Эти ситуации еще предстоит более детально изучить в типологическом аспекте.

Если воздействие языков-соседей на выбор ЛМЯом письменности очевиден (греческая – потому что помаки, создающие собственный литературный язык, проживают в Греции; венгерская латиница в прошлом, а ныне латиница южнославянского типа у банатских болгар, поскольку они являются католиками), то сложнее ситуация с влиянием окружающих языков и языков-источников на грамматическую систему и прежде всего на словарь ЛМЯов. С одной стороны, элементы воздействия часто входят в оригинальном, т. е. неадаптированном, виде, с другой стороны – они могут подвергаться в той или иной степени адаптации к фонетической и проч. специфике заимствующего языка. При этом, в отличие от ситуации в больших литературных языках, в ЛМЯах часто виден источник заимствования (resp. влияния), так как элементы заимствования здесь проходят через фильтр соседнего влияющего языка, ср. интернациональное слово аспирант, которое в “словацко-русинском” выступает в словацкой огласовке ашпирант (словац. ašpirant), а не в украинской – аспiрант, аналогично шпекуловати, шпецiальный, шпорт, шпрiнтер, штадiон, штандарт, штарт, штатiстiка, штiл, штрайк, штруктура, штудент и под. Через фильтр сербско-хорватского языка проходят заимствования из западных языков в югославо-русинский: универзитет – как в сербском (из немецкого), социялизам, где сербско-хорватские элементы в виде протетического -j- и специфической адаптации латинского суффикса -ism- – ныне предпочитают форму социялизем или социялизм, т. е. с сохранением только одного сербско-хорватского признака. В функционально слабом молизско-славянском, как и в резьянском, основным фильтрующим языком становится итальянский. О том, что ЛМЯ, обогащаясь элементами других языков, в то же время подвергается известной деструкции, говорят факты увеличения в них вариантности форм и дублетности лексических единиц, ср., например, в югославо-русинском под влиянием сербско-хорватского языка с собственной формой предложного (местного) падежа у швеце ‘в мире, в свете’ конкурирует (и давно) форма у швету. Это лишь единичный показательный пример. В действительности ими пронизаны грамматические системы и словарные составы большинства ЛМЯов.

Некоторые проблемы нормы и кодификации

ЛМЯи, находящиеся в условиях постоянных контактов с окружающими их языками и культурами, проявляют тягу к нормированию и кодификации своих грамматических и лексических норм. Достигнуть статуса кодифицированного литературного языка непросто – нередко на это уходят многие десятилетия. Бывает, что между последней кодификацией и современным функционированием ЛМЯа отмечается длительный период, а то и перерыв в литературно-языковом процессе. В таком случае кодификация становится всего лишь историческим документом, хотя отдельные импульсы от нее могут продолжать питать и современные усилия. В условиях дефицита кодифицированных руководств, правда, приходится считаться и с такими нормативными кодексами. Нижеследующая таблица дает представление о нормировании и кодификации СЛМЯов на примере только одной группы –островной.

Начало кодификаций у островных СЛМЯов

микро- языки	пись-мен - ность с...	кодификации (в форме изданной книги)	еди-ные нор-мы
		грамматич. с...	лексическ. с...	граф.-орфографич. с...
Югославо- русинский	XVIII в.	1923	1969	1971	+
Градищ.-хорватск.	XVI в.	1919	1982	–	+
Молизско-славянск.	XIX в.	1968	1972	–	+
Резьянск.	XVIII в.	–	(2003)	1994	(–)
Банатско-болгарск.	XIX в.	1866	–	–	+

Таблица № 5

Примечание. По отношению к резьянскому в скобках дана информация, косвенно относящаяся к лексической кодификации, – двуязычный резьянско-итальянский и итальянско-резьянский словарь: S. Chinese Hug’öu. Rośajanskë-laškë bysidnjäk / Repertorio lessicale italiano – resiano. Udine, 2003; единые нормы здесь – скорее тенденция, чем реализованная практика.

Грамматическими нормализаторами и кодификаторами были: у югославо-русин Гавриил Костельник, у градищанских хорватов – Мате Милорадич/Miloradić, у банатских болгар – Йозу Рилл.

Разумеется, первые грамматические кодификации есть у ЛМЯов, входящих в группу автономных, — нижнелужицкая Я. Хойнана/J. Chojnan в 1640 г. и верхнелужицкая Я. Тицина/J. Ticin в 1679 г.; у кашубов это рукописная грамматика Ф. Цейновы/ F. Ceynowa 40-х гг. XIX в. и печатная – 1879 г. Среди периферийно-островных назовем эгейско-македонскую грамматику – появилась в 1953 г. (без авторства), а помакские кодификации относятся к 90-м гг. XX в. У периферийных микроязыков кодификации отсутствуют.

Что касается состояния нормы, то для микроязыков характерно достаточно сильное их варьирование, которое проявляется в наличии двух и более морфологических форм, в обилии лексических и словообразовательных дублетов и под. Например, в морфологии наличие вариантов может объясняться конкуренцией как свидетельством внутренних эволюционных процессов. Так, в градищанско-хорватском заметна конкуренция в звательном падеже существительных: давние формы типа človiče ‘человек!’, ženo ‘женщина!’ могут заменяться формами именительного падежа – človik, žena. Процесс подобной замены идет по нарастающей. Формы будущего I находятся в постоянной конкуренции – то (ja) ću gledati ‘я буду смотреть, посмотрю’, то gledat ću с тем же значением (такова, собственно, ситуация и в хорватском). В то же время вариантность может вызываться извне, т. е. возникать под влиянием соседнего языка (или же, в ряде случаев, под воздействием дистанционно расположенного языка-источника), ср. возникшие по немецкой, а также венгерской модели предлоги в роли глагольных отделяемых приставок: dolidonesti ‘снести вниз’ и donesti doli, doligledati ‘смотреть вниз’ и gledati doli, skupazbrojiti ‘сосчитать’ и zbrojiti skupa и под. – и вместо собственных: skupavršiti ‘сотрудничать’ и vršiti skupa (ср. нем. zusammenwirken) при sudjelovati ‘то же’, skupaspraviti ‘собрать’ и spraviti skupa (ср. нем. zusammenbringen) при zbrati ‘то же’, skupastisnuti ‘сжимать’ и stisnuti skupa (ср. нем. zusammendrücken) при zgnjaviti ‘то же’ и т. д. Ср. также лексико-словообразовательную дублетность, нередко вызванную ориентацией на общехорватский язык: нем. Zuschauer ‘зритель’ – град.-хорват. gledatelj gledalac ‘то же’ и общехорват. promatrač, gledatelj, gledalac ‘то же’; нем. Hörer ‘слушатель’ – град.-хорват. slušač, slušatelj ‘то же’ и общехорват. slušač ‘то же’ и под.