НЭП, контент-анализ и Князь Кропоткин (стр. 2 )

В книге показана практика кропотливой работы над инициируемыми проектами; тщательные, многоуровневые межведомственные согласования; учет зачастую противоречивых интересов. Не обходилось без бюрократизма. Пример - судьба документа, проходившего через инстанции 3 года. Часто реакция властей была связана с временами года, с урожаем, что отражало структуру экономики страны, зависевшую от погодных условий.

Правда, надо учитывать, что законодатель действовал в жестко заданных, не ставившихся под сомнение рамках политической юстиции (Об этом рассказывает книга - , . Политическая юстиция в СССР. М.: Наука, 2000). На фоне такой практики принятые в канун 1930 г. решения порвали с социально-экономическими реалиями деревни, означая переход от управления с опорой на данное к управлению, продиктованному идеями, к "идеократии", можно сказать. Выявлены и по-новому представлены "флуктуации" поведения власти (законодателя) с точки вызывавших их факторов и периодов, продолжительность которых раскрыта с точностью до недель и дней. Полнее представлена в книге проблема реальных путей развития страны в тот период, социальных и экономических альтернатив, встававших перед властями страны. Возможные варианты отражались в сфере регулятивного правотворчества властей. Автор ведет речь о 42 "альтернативных ситуациях". 38 ситуаций были краткосрочны - длились примерно по полмесяца. Какие-то альтернативы сохранялись месяцами. Каждая альтернативная ситуация содержала две инициативы. Все ситуации были реализованы (то есть имели последствия, отраженные в соответствующих документах). Советская власть умела оперативно делать однозначные выборы, а нормотворчество в рамках действия объективных и субъективных факторов того времени было достаточно реалистичным и весьма активным в плане регулятивного воздействия.

Какими же были эти альтернативы? 18 ситуаций генерированы в ходе движения по пути минимизации административного противостояния частной инициативе. 19 ситуаций альтернативности, эпизодически возникавшие в рамках одного из трех других регулятивных путей (о них ниже), вольно или невольно разрешались властью в пользу развития по пути минимизации противостояния частной инициативе. Даже в конце 1929 г. налоговые мероприятия еще преобладали во властном регулировании, правда, по отношению к официальным кооперативам. В это время частные производители, их простейшие товарищества и мелкие частные посредники были уже поставлены в такое налоговые условия, что были вынуждены либо вливаться в централизованно руководимую государственную систему кооперации, либо прекращать товарную деятельность.

Выявленные альтернативы периода нэпа по значимости для истории и современности выходят за пределы собственно кустарного сектора на селе и в городе, даже если его брать вместе с кооперативным. Перед страной, пишет автор, реально открывались четыре (в отличие от русских былинных богатырей, перед которыми всегда три пути) пути экономического и социального развития: 1. Минимизация административного противостояния частной инициативе, 2. Чрезвычайные мобилизационные антирыночные меры, 3. Опора на финансово-кредитный и ценовой монополизм государства, 4. Индустриальная перестройка структуры экономики рассмотренной сферы и близких к ней кооперативов в городе и на селе (с. 269). Напомню, что социальная и экономическая среда кустарных промыслов, на протяжении 1920-х годов порождавшая эти альтернативы, в итоге была подавлена политикой, нацеленностью Сталина и большевиков на революцию (европейскую и мировую), на удержание власти в стране и движение к тому, что рисовалось как социализм.

Похожая на описанную альтернатива индустриализации на основе мелких сельских хозяйств реализована во второй половине ХХ в. в Южной Корее, на Тайване, в некоторых других странах Азии1. Понятно, почему к мелким хозяйствам России периода нэпа обращался упомянутый в книге исследователь из Южной Чжин. Этот путь отличался и от классического западного, и советского путей индустриализации, советской пропагандой представлявшихся единственно возможными. Другая новая грань данной проблемы в том, что показана осуществимость пути индустриализации страны на базе сохранения аграрных промыслов и их реальной смычки с городской и сельской кооперацией, а затем и с крупной промышленностью. Такой путь без насильственной коллективизации, болезненного перемещения массы населения из деревень в города и т. п. означал бы иную судьбу населения страны, иной тип отношения к кустарям власти, и т. д.

Этот вывод важен социологически. Он показывает возможность и необходимость проведения политики, управленческих действий, опирающихся на реальные данности. По сути своей показанные в книге пути и олицетворяют имевшиеся в то время альтернативы развития экономики и социальной структуры общества. В реальной практике действовали импульсы по приданию индустриализации страны альтернативных контуров. При этой альтернативе в индустриальной перестройке нашей экономики власти опирались бы на кустарный кооперативный сектор реальной экономики села и города. Не пришлось бы создавать с чистого листа новое, принеся в жертву уже существующее. В гораздо большей мере, чем это имело место в действительности (или в сложенных о той действительности мифах). Но проблема пути решилась в политико-идеологической среде, где в неявном виде шла конкуренция между коминтерновско-интернационалистски и российско-национальными мотивировками действий. Дело даже не в победе Сталина на "правыми", над концепцией Бухарина: последний не был готов вести индустриализацию страны в обозначенном модусе. Данный путь - путь революционера и теоретика анархизма , еще, кстати, заставшего начало описанных в книге процессов и пытавшегося отстаивать интересы кустарей и артелей. Сутью его была бы опора на наличный сектор экономики страны, а не на создание крупной промышленности с чистого листа. Переносясь в современность, отмечу, что в России 1990-х гг. поступали так же – по-большевистски. Интенсивно создавали слои фермеров, малых предпринимателей, а наличной экономике дали свободу - выживания. Антисобственническая, антибуржуазная установка большевиков, их антирыночная политэкономия одержали тогда полную победу. Слава богу (точнее – лоббистам из ТЭК и ВПКи регионов) в 1990-е гг. поставленные властями России цели не проводились с большевистской настойчивостью.

В прикладном плане весьма поучительным может стать моделирование (даже на умозрительном уровне) возможных вариантов развития СССР в 1920-1930-е гг. по пути, олицетворением которого могло бы стать иное отношение властей к кустарям на селе и в городе. Обозначенный выше фактор большевистской политики и идеологии задает спекуляциям на этом поле жесткие лимиты. Строить советскую экономику в 1930-1941-е гг. на базе кооперативно-кустарного сектора было возможно только на базе иной внутренней и внешней политики, иной идеологии развития страны (не по Сталину, а по князю ). Поэтому смысл подобного рода конструирования – не в ревизии прошлого или его осуждении, но в показе важности выверенных стратегических решений в политике для потомков. Для социума важен методологический аспект: развитие на основе наличного, без разрушения его, дополненное новым строительством. Тем не менее: что было бы с Россией, скажем, в 1941 г., если бы индустриализация страны прошла на основе кустарной сельской промышленности, если бы усилия по стимулированию технологической эффективности промысловой сферы через соответствующую реструктуризацию экономики (имевшие место, как показано в книге) получили бы логическое продолжение? Имеющиеся данные показывают, что в этом случае, по меньшей мере, были бы иными отношения власти и большинства населения России - ее деревенской части; иными были бы траектории промышленного и сельскохозяйственного развития – по меньшей мере не столь болезненными. Более плавным было бы движение в сфере обеспечения персонала для поднимающейся промышленности, оттока населения из регионов с аграрным перенаселением. По меньшей мере, страна не лишилась бы сапог, шуб, одежды и обуви.

Правда, все это предполагает совершенно иные - и внутреннюю и внешнюю политику СССР, в контексте которых 1941 г. мог и не стать роковым. Известно, что Сталин мотивировал необходимость коллективизации и индустриализации страны внешними угрозами. Посмотрим на проблему с этой стороны. В ситуации, когда внутренняя политика понимается и поддерживается большинством населения, иным был бы моральный дух армии и флота в случае военного конфликта. Поскольку такая политика предполагала бы снижение усердия Коминтерна в стимулировании классовых конфликтов в капиталистических странах, иными были бы и отношения с западными соседями СССР в случае угроз их западным границам (со стороны Германии). Во всяком случае, предложения об участии Красной Армии в прикрытии западных рубежей Чехословакии и Польши (имевшие место в 1938-1939 гг.) встретили бы положительный отклик. Да и германский рейхсвер едва ли бы мог к концу 30-х гг. серьезно угрожать соседям, если бы после 1922 г. ему не содействовал в этом Советский Союз.

Обсуждаемая проблема имеет выход и на вопросы науковедения. Начну с вопроса о сути исторической социологии. Собственно, она начинается там, где автор обсуждаемой книги поставил точку – на основе выводов, относящихся к ядру проблемы. "Перебросив" суждения автора в современность, специалист в исторической социологии в состоянии сделать определенные выводы. 1. Возможность строить социальную и экономическую политику на органичной для России основе была отвергнута в пользу идеологически обоснованным конструкциям; 2. В дальнейшем политическая система до своего конца не допускала вносить в эту политику коррективы, которые приблизили бы социально-экономические структуры страны к естественным основам функционирования; 3. Нынешнее тяжелое положение страны есть следствие такого в известной мере искусственного для страны пути развития после 1930 г.; 4. Другие страны показали возможность индустриализации, модернизации на основах, близких складывавшимся здесь естественным структурам социума и экономики; 5. Нынешним руководителям страны следовало бы извлечь уроки из прошлого и более настойчиво искать органичные для страны, ее регионов пути развития. И так далее – каждый из этих выводов может быть развернут, обоснован.