НЭП, контент-анализ и Князь Кропоткин (стр. 3 )

Историческая социология, по-видимому, не столько призвана а) использовать методы социологии в применении к прошлому, или б) выявлять социологически релевантные проблемы (семья, гендер, менталитеты и т. п.) на подобном материале, сколько в) устанавливать пространственный (в нашем случае - пространство социальное и экономическое) и временной (темпоральный) континуум конкретного социума. В данном случае - это актуально значимая методология выработки и проведения государственной политики в социальной и экономической областях.

Вторая науковедческая грань касается вопроса классификации наук. Этот вопрос следствие того, что, утверждаю, сделал открытие. Он показывает нам новое не как "основательно забытое старое", а действительно новое, неизвестное науке. И здесь прежние представления о науках общественных не работают. Можно о теоретической новаторски конкретной разработке автором проблемы альтернативности как выбора пути, всегда сопровождающего действия властей. Вот в каких словах описана проблема альтернатив, встающих перед властями, и ситуаций их проявления. 1.Альтернативы – сущностно различные возможности последующего (относительно конкретного рубежа) развития процесса. 2. В ближайшей перспективе может быть реализована лишь одна из возможностей. То есть реализация альтернатив вероятностна. 3. Ситуации проявления альтернатив имеют место действительно. Иными словами, они есть историческая реальность; сами же альтернативы – это лишь потенции будущего. 4. Реализация определенной альтернативы означает, что та превратилась в действительность, стало быть, теперь альтернативой тому, чему была раньше, уже не является. 5. Отдельно взятая из исторического (ситуативного) контекста альтернатива (впоследствии реализованная или не реализованная) не может истолковываться ни как противоположение всей существовавшей – в конкретный альтеративно-ситуативный момент - реальности (то есть системе фактического положения вещей), ни как противоположение недавнему (от того момента) ретроспективно осмысливаемому историком будущему. 6. Альтернатива может быть противоположением только альтернативе, причем лишь тогда, когда обе рассматриваются в одном временном срезе (С. 199-200).

Действительно, к какой научной дисциплине отнести эти положения? Не называя возможные варианты, выскажу свое мнение. В данном случае речь идет, скорее всего, о несуществующей в действующей государственной номенклатуре специальностей "социальной науке", или, словами , "науке наук об обществе" 1. Возможно, у наук об обществе действительно такая перспектива. Историческая фактура, социологические методы исследования, использование специального математического аппарата, правовая тематика и политическое значение проблемы невольно наталкивает на вывод о движении к некоему синтезу общественных наук. Возможно, этот процесс приобретает императивный характер с ростом компьютеризации сферы научного творчества. Во всяком случае, к такой характеристике работы следует отнестись внимательно, особенно исследователям, начинающим путь в общественных, гуманитарных науках.

Последнее соображение по поводу обсуждаемой книги связано с современной практикой публикации научных текстов. Текст работы С. Гребениченко выполнен несколько необычным для современной науки языком. Примером могут быть фразы "промысловая эволюция", "властное регулирование", "директирование" (помимо более естественно звучащего "декретирования"), "политика диктатуры" и др. Дело, однако, в том, что таким языком говорили и писали в начале 1920-х гг. Здесь, на

________________

1. Социол. исслед. 2001, № 3, С. 19.

мой взгляд, сказывается влияние происшедшей революции, гражданской и мировых войн и других катаклизмов. Они не могли не отразиться в тенденции радикально изменить языковую практику. Это наблюдение соотносится с современными новациями в данной сфере. Видимо, и здесь имеют место некоторые перехлесты, связанные с освобождением от длительное время сохранявшихся запретов на некоторые табуизированные сферы языка, на заимствования из других мировых языков и т. п. Язык книги Гребениченко - несет следы революции, как и сейчас язык науки меняется под влиянием происходящих в обществе перемен. Меняется, но отнюдь не сохраняет все новации, характерные для времен максимальных напряжений в социальной сфере. Важно видеть эти процессы и активно их формировать, – во всяком случае, в языке науки, высшего образования.

В последние десять-пятнадцать лет научную общественность страны все более озадачивает феномен "переписывания" российской истории. Это естественно на этапе, меняющем буквально все – от теоретических подходов в науках об обществе до правил допуска в архивы (если говорить о работе историков). К сожалению, такая работа идет медленнее, чем это нужно для перемен в самосознании общества, а также для должного влияния общественных наук на практику. Нэп в данном отношении оказался не в самом удачном положении - главное внимание исследователей до сих пор было обращено на более актуальные (или кажущиеся им таковыми) проблемы. Книга Сергея Федоровича Гребениченко (не раз печатавшегося в нашем журнале) "Диктатура и промысловая Россия

_________________________________

Работа выполнена при поддержке РГНФ (грант 00-03-00127).

в 1920-е годы" (М.: Экон, 2000) на первый взгляд ничем не выделяется. Даже для того, кто следит за научной литературой о нэпе. Нет большинства считающихся ведущими "акторов" одного из этапов отечественной истории, внутрипартийной борьбы - обычного стерженя суждений о тех временах; Бухарин, Ленин, Сталин, Троцкий упомянуты лишь в сносках, перечнях. Нет истории "повседневности" или "менталитетов", которые, например, отличают книгу известного социолога (Черных России Советской: 20-е годы в зеркале социологии. М., 1998). Тем не менее, оказывается (по прочтении книги), что "Все не так, ребята!!!" (В. Высоцкий). Как при чтении всякого новаторского труда, неожиданно возникает понимание актуальности постановки вопроса и решения исследуемой темы. Работа о хорошо, казалось бы, изученном периоде, вдруг раскрывает перед читателем неожиданные, интересные, злободневные грани истории.

Во-первых, сельские промыслы 1920-х годов предстают близкими нашим социальным, экономическим проблемам: малого предпринимательства, оказавшегося в тисках притязаний властей, нормотворчества в данной сфере, политических устремлений правительства и законодателя, поисков пути развития страны и др. Понимаешь, например, что, сохранись слой сельских кустарей после 1920-х гг. до наших дней, предпринимательство в новой России играло бы совершенно иную экономическую и социальную роль.

Во-вторых, обнаруживается новизна научных, исследовательских качеств, о которых и будет идти, в основном речь, в моих размышлениях. Здесь же отмечу, что секрет успеха автора – не в открытии новых, часто таящих неожиданности и "тайны" архивных документов (путь, обеспечивший успех большинству вышедших до сих пор в свет действительно новаторских исследований по истории Отечества).

Перед читателем - контент-анализ нормативных актов властей за 1920-е гг. Эти акты регулировали сферу сельской промысловой кооперации и кустарного производства в эти годы. Найдены и проанализированы 1217 декретов начала 20-х гг. (знакомый аналог - указы президента Б. Ельцина начала 1990-х), сменивших их законов, постановлений, решений, разъяснений, директив, положений, циркуляров и т. п. Частично эти акты (более трех десятков разновидностей) исследователем выявлялись в архивах. Свыше 14 тысяч страниц машинописного текста нормативных актов, касавшихся промыслового сектора тогдашней российской экономики. Документы носят всесоюзный и всероссийский характер, в определенной мере отражают положение в российских регионах и почти не касаются других республик СССР. Тем ценнее и убедительнее выводы автора и весомее наблюдения, который сделает для себя заинтересованный читатель.

Важным и незаслуженно забытым [вернее, принесенным в жертву мифам истории становления сталинской системы, повторявшим подходы "Краткого курса истории ВКП (б)"] предстает с ее страниц объект книги: слой сельских кустарей (хотя анализируемые в книге документы касались городских кустарей и кооператоров). Даже в 1923 году, когда весьма патерналистски защищенное "диктатурой пролетариата" фабрично-заводское и мелкое городское производство уже набирало обороты, кустарно-ремесленные промыслы только села давали чуть менее 2/3 всей промышленной продукции, производившейся в стране (с.39). На всем протяжении 1920-х годов промысловая сфера из года в год давала пятую часть промышленной товарной массы, в том числе за счет промышленной переработки первичной сельскохозяйственной продукции. Более 4/5 населения страны носили кожаную обувь (не лапти!) кустарно-промыслового производства. В середине 1920-х гг. с товарно-рыночными промыслами так или иначе было связано 14% из примерно 24-25 млн. крестьянских дворов страны. Даже если исходить из валового оборота конца 1920-х гг., сельские промыслы давали до 37% обработки черных металлов. Треть стоимости совокупного советского экспорта создавалась исключительно в промысловой сфере села. При этом, подчеркивает автор, кустарная форма производства ориентирована по своей природе на естество рынка (с.61). Не забудем, что рядом с этим сектором экономики стояла отдельно учитывавшаяся в статистике, и, что важнее, в экономической политике, сельская и городская кооперация – ей власть отводила качественно особую роль и соответственно с ней обращалась. В этом, можно утверждать, сказалось влияние "заветов" Ленина, его "кооперативного плана". Правда, далекое от оригинала.

Вернемся, однако, к контент-анализу. Отечественные историки следующим образом понимают его следующим образом: "Суть метода контент-анализа сводится к тому, чтобы выявить такие легко подсчитываемые признаки, свойства, черты документа, которые отражали бы существенные стороны его содержания"1. В исследовании нормативной базы, регулировавшей эту сферу, решающую роль сыграл контент-анализ и сопутствующие методы анализа данных. Современные средства и методы информатизации, исторической информатики, компьютерные статистические, лингвистические, когнитивные технологии формализации и агрегации текстовой информации, ее синтеза и анализа стали отправным пунктом для построения содержательных моделей, образующих суть исследования.