О двойственной природе языкового синтаксиса (семиотический подход)

О Двойственной природе языкового синтаксиса// Аксиомы и парадоксы языка: структура, коммуникация, дискурс. Материалы VII Международной научной конференции по актуальным проблемам теории языка и коммуникации. 28 июня 2013 года. (ред. ). – М.: ЗАО ≪Книга и бизнес≫, 2013 г. – С. 13-22.

ИВАНОВ Н. В.

доктор филологических наук

МГИМО

О ДВОЙСТВЕННОЙ ПРИРОДЕ ЯЗЫКОВОГО СИНТАКСИСА (семиотический подход)

В статье развивается семиотический подход к языковому синтаксису. Синтаксис характеризуется как ядро языкового семиозиса и трактуется как промежуточная ступень при переходе от семантики и прагматике языкового знака, сохраняющая в себе черты иконизма и индексальности.

Ключевые слова: семиозис, семиогенез, феноменологизация, семиотизация

ON THE AMBIGUOUS NATURE OF SYNTAX (a semiotic view)

The article develops a semiotic approach to syntax. The syntax is seen as a core of the process of semiosis in language and as a intermediate stage leading from the semantic to the pragmatic aspect of the linguistic sign, preserving iconic and indexal semiotic features.

Keywords: semiosis, semiogenese, phenomenalization, semiotization

В науке большое значение имеет порядок категорий, при помощи которых описывается сущностная реальность объекта. Нарушение должного, естественного категориального порядка сдерживает развитие науки, лишая ее четкого видения дальнейшей предметной перспективы.

Правильное установление порядка категорий особенно важно при изучении объектов сложной неоднозначной природы, каким является язык. Неоднозначность в данном случае подразумевает двойственность языка как научного объекта. На это парадоксальное качество языка обращали внимание многие лингвисты. Среди наиболее выдающихся упомянем таких, как В. фон Гумбольдт, Ф. де Соссюр, . Первый раскрыл двойственность языка через систему диалектических антиномий, ядро которых составляет противопоставление языковой статики и языковой динамики, пространства культурно-исторического и коммуникативного опыта языка и чистой потенциальной языковой способности. Второй в тех же целях постулирует комплекс предметно-методологических дихотомий, противопоставляя друг другу категории Langue (языковую структуру) и Langage (языковую деятельность, данную в фактах языкового опыта), язык и речь, синхронию и диахронию, лингвистику внутреннюю и лингвистику внешнюю и т. д. Разница между В. фон Гумбольдтом и Ф. де Соссюром, как представляется, состоит в том, что Гумбольдт интегративен: категории, образующие ту или иную антиномию, не могут быть разделены, мыслиться обособленно друг от друга, поскольку сама их диалектика образует единство языка, является условием этого единства. Тождество категорий не должно нарушаться, ни одна из категорий не может ставиться выше другой. Язык амбивалентен совершенно объективно в своей целостности. Соссюр меняет порядок сопряжения категорий в рамках постулируемых дихотомий (ряд из которых, кстати, терминологически совпадает с антиномиями Гумбольдта), требует их строгой иерархической дифференциации: какая-то из категорий должна быть более важной в смысле своей сущностной первичности, обусловливая в таком своем статусе всю реальность другой. Проводя иерархическую дифференциацию категорий, имея в виду определение их большей или меньшей теоретической значимости, Соссюр выбирает сторону тех из них, которые относятся к формальному структурному плану языка, переводя их в разряд сущностных, в то время как другие, стоящие в оппозиции к первым, раскрывающие функциональную и историческую динамику языка, он характеризует как вторичные, производные. в целом углубляет постановку вопроса о двойственности языка, переводя ее в план семиотики. Решая вопрос о том, какая из форм знаковости должна полагаться в качестве сущностного основания языка (и, значит, критерия всего дальнейшего языкового строительства), ученый выбирает не сторону абстрактной языковой знаковости, реализующей в себе принцип условной и произвольной связи означающего и означаемого, а сторону символа, т. е. сторону мотивированного знака, на основе которого раскрывается феноменология языковой деятельности [Якобсон: 110-116]. Якобсон игнорирует или намеренно не принимает известное указание Соссюра о невозможности и нежелательности рассмотрения символа в качестве сущностного основания языка [Соссюр: 101].

Как можно видеть, двойственность языка имеет семиотические основания. Отвечающий природе объекта предметный порядок категорий для языка должен устанавливаться в аспектах семиогенеза и семиозиса, т. е., с одной стороны, в аспекте исторического генезиса языковой знаковости (в смысле определения общей направленности и критерия семиотического развития), с другой, в аспекте актуальной реализации языковой знаковой функции в речевом узусе. Начало разработки первой проблематики положил , категориальные принципы второй проблематики изложил .

В одном случае (в том, что касается основополагающего семиотического критерия языка – критерия его развития и определяющего принципа работы) наука стоит перед дилеммой выбора между знаком абстрактным в его формально-языковом статусе, взятом вне каких-либо условий речевого узуса, и знаком феноменологическим, взятом во всем богатстве его смыслового наполнения в условиях речевого узуса. С одной стороны, знак – не-символический, внеопытный. С другой, знак – насквозь символический, раскрывающий свой символический потенциал в речевом узусе. Какой из аспектов или типов знаковости – знак «мертвый», не-символ, или знак «живой», знак-символ, – должен пониматься как основа всего языкового строительства?

Выбор между феноменологическим и не-феноменологическим в языке является ключевым для лингвистики. Конечно, объяснение феноменологической динамики языка – главная цель существования и развития лингвистики как науки. Но любой феноменологии, как бесконечному разнообразию сменяющих друг друга фактов, требуется критерий внутреннего тождества, иначе она рискует превратиться в «дурную бесконечность». Тождество здесь означает некоторую повторяемость фактов, их потенциальную воспроизводимость в новых условиях бытия или, другими словами, их де-феноменологизацию. Чтобы констатировать феноменологию языкового факта в речи, мы также должны понимать присутствие тождественного в нем, т. е. произвести его де-феноменологизацию. Де-феноменологизация – совершенно объективный языковой процесс. Феноменологическое и не-феноменологическое – связанные аспекты знаковости в языке. Одно здесь предполагает другое. Феноменологическая динамика языка должна опираться на лишенную феноменологии языковую статику, данную нам в реальности языкового значения. В каком из аспектов видеть сущностное начало языка? Де-феноменологизация определяет общее направление процесса языкового семиогенеза, ее следует понимать как вершину и продукт этого процесса. Феноменологизация определяет смысловое становление языкового знака в речевом узусе, ее следует понимать как вершину процесса семиозиса.

Установленный порядок семиотических категорий «иконический знак – индексальный знак – знак-символ (языковой знак)» [Peirce: 165, 168] требует принципиальной корректировки. Неприемлемым представляется разделение и противопоставление друг другу категорий иконизма (т. е. изобразительной похожести) и символизма (который Пирс понимает как чистую условность). Как нами уже было показано [: 38-57], иконизм, (отношение изобразительной похожести, или подражания между формой и содержанием) составляет основу всякого символизма, в силу чего символ характеризуется как знак, сохраняющий в себе рудимент естественности [Соссюр – 101]. Корректировка пирсовского порядка категорий уже происходит в современной семиотике, где иконизм все больше связывается с символизмом и определяется не как первая, а как вторая ступень знаковой эволюции: «знак-индекс – иконический знак – символический знак» [: 56-65; Мечковская: 130-135]. Впрочем, в принципиальном плане отношение между иконизмом и символизмом все еще остается нерешенным, что затрудняет точную и дифференцированную научную интерпретацию языкового знака. Следует признать, что языковой знак, как таковой, в своей исходной семантической заданности (т. е. в своем языковом значении), лишен символических качеств, т. е. является совершенно искусственным знаком, не имеющим черт естественности. Именно эта внутренняя искусственность делает языковой знак наиболее совершенным из всех других видов знаковости, абсолютным результатом и вершиной семиотической эволюции: «… знаки, целиком произвольные, лучше других реализуют идеал семиологического подхода; вот почему язык – самая сложная и самая распространенная из систем выражения – является вместе с тем и наиболее характерной из них; в этом смысле лингвистика… может служить моделью для всей семиологии в целом» [Соссюр: 101].

Новая, собственно языковая символическая способность (языковой символизм) представлена в коннотативных свойствах языкового знака, которые открываются нам на вершине его речевой феноменологизации в процессе семиозиса.

Категориальную трактовку семиозиса предложил последователь [Моррис]. Семиозис характеризует речевую феноменологию знака. Под этим понимается вся полнота содержательного смыслового наполнения знака в речевом узусе. Семиозис трактуется как процесс. Аспектами, измерениями семиозиса по Моррису являются синтактика, семантика и прагматика [Моррис: 43]. За каждой из категорий стоит некоторое отношение, в которое вступает знак при употреблении. На базе каждого отношения формируется соответствующее содержание или сторона содержания в знаке. Синтактика характеризует отношение знака к другим знакам в контексте, в линейной цепи. Семантика раскрывает отношение между знаком и обозначаемым объектом. Прагматика характеризует отношение знака и употребляющего знак субъекта (человека, интерпретатора знака).

Конечно, в научном подходе любая из указанных категорий может условно рассматриваться как таковая, в-себе и, значит, служить исходным пунктом интерпретации процесса семиозиса. Однако если мы говорим о целостной картине семиозиса, как процесса, развивающегося от исходного пункта к вершине, рассматривая его с точки зрения органичной взаимосвязи образующих его сторон и функций, то первостепенное значение имеет порядок категорий. В предложенной схеме прагматика рассматривается как вершина речевой феноменологии знака. Можно лишь согласиться с таким пониманием функционального статуса прагматики в структуре процесса семиозиса. Речевое использование знака изначально мотивировано прагматикой. В прагматическом аспекте семиозиса мы открываем тот смысл, ради которого используется знак. Прагматическая функция целесообразно определяет смысловое развитие знака в речевом узусе.

Сомнение вызывает промежуточное положение аспекта семантики, которая в данном случае понимается как функция подчиненная, производная от синтактики знака. Развивая эмпирический (в духе бихейвиоризма) и одновременно логический (в духе Р. Карнапа и А. Тарского) подход к языку, в первую очередь озабочен проблемой истинного понимания мира при помощи языка. Решающим условием достижения истины является структура языка, которая, по сути, отождествляется с синтактикой. Синтактика предпослана другим аспектам семиозиса – семантике и прагматике. Первичным образом правильное (т. е. отвечающее истине) использование знаков языка определяется «синтаксическим правилом», за которым следует «семантическое правило» и далее – «прагматическое правило». возводит синтактику в определяющий принцип языка. Синтактика – решающее условие достижения истины. Отсюда, и в предмете семиотики предполагается «изучение синтаксических отношений знаков независимо от их отношения к объектам или интерпретаторам…» [Моррис: 48]; «… успешное развитие семантики предполагает относительно высоко развитую синтактику… Эта зависимость семантики от синтактики особенно очевидна, когда речь идет о языках» [Моррис: 55].

Неестественность такого порядка взаимосвязи фундаментальных категорий семиозиса становится очевидной там, где вынужденно допускает целый ряд других констатаций. Так, в частности, он говорит о двойной детерминации синтаксической структуры языка – со стороны семантики и со стороны прагматики: «… синтаксическая структура языка – это функция как объективных явлений, так и поведения, но не того или другого в отдельности, это положение можно назвать двойным регулированием структуры языка» [Моррис: 47]. В подходе к синтактике Моррис призывает избегать «крайностей как конвенционализма, так и традиционного эмпиризма» [Моррис: 47]. Напротив, что касается статуса семантики относительно прагматики, то здесь он не считает возможным постулировать непосредственный переход от одной функции к другой: «Семантика предполагает синтактику, но абстрагируется от прагматики» [Моррис: 56]. В другом месте он же признает фундаментальный статус семантики в предмете семиотики: «Видимо стоит признать «опосредованное [обобщенное] учитывание» [т. е. предметно-семантический компонент знаковости – Н. И.] в качестве единственного исходного термина для развития семиотической аксиоматики» [Моррис: 41]. Не следует смешивать функциональный статус различных измерений семиозиса: если синтактика – феноменологизатор, то семантика – феноменологизируемое, а прагматика – вершина и результат феноменологизации языкового знака. Синтактика опосредует переход от семантики к прагматике в процессе речевого семиозиса. Отсюда, справедливым следует признать тезис о двойной сематико-прагматической детерминации языкового синтаксиса, что, в свою очередь, требует ряда уточнений в решении вопроса о его природе.

Как вершина языковой грамматики, синтаксис регулирует отношения словесных знаков в структуре предложения. Семиотика частей в данном случае порождает семиотику целого. Предложение/высказывание – принципиально феноменологический знак. Слово в своем языковом статусе – знак принципиально нефеноменологический. Имея в виду оппозицию указанных двух полюсов знаковости, семиозис можно понять как встречный, двунаправленный процесс: 1) от части к целому – как смысловую феноменологизацию слова, 2) от целого к части – как семиотизацию высказывания. Рассматривая связь слова и высказывания иерархически как аспекты или уровни семиозиса, нельзя не признать, что высказывание семиотично благодаря слову, но не наоборот.

Семиотизация – процесс, обратный феноменологизации (и, соответственно, наоборот). Отсюда, семиотизацию можно понимать как де-феноменологизацию, а феноменологизацию – как де-семиотизацию. Одно (высказывание) становится знаком, усиливает свою знаковую устойчивость, обретая знаковые основания. Другое (слово) – ослабляет свою семиотическую устойчивость, связывая себя с внешними его семиотике факторами. Таким образом, в семиозисе процессу ослабления знаковости противостоит процесс усиления знаковости, интеграции частей в целое – фрагментация целого на части, обретению мотивированности и смысловой подвижности – обретение семантической устойчивости. Высказывание опредмечивается в семантике словесного знака, слово получает функциональное осмысление в структуре высказывания, связывает себя с реализуемой в высказывании потребностью. В семиозисе, таким образом, связываются, проникая друг в друга, семиотическое и несемиотическое начала.

Если семантика и прагматика – это крайние термины, основание и вершина семиозиса (по целому ряду критериев), то синтактика – это ядро семиозиса. Языковой синтаксис объединяет вы себе признаки начала и вершины семиозиса и, следовательно, имеет двойственную природу. С одной стороны, он связан с семантикой и всецело семантичен. С другой, он столь же всецело обусловлен прагматикой. В одном случае мы говорим об условной природе синтаксиса, в другом – о его безусловной природе. В каком-то смысле можно утверждать, что у синтаксиса нет своей природы, и вся его природа – это специфическая смесь, сложнейший результат сопряжения семантической и прагматической сторон знака.

С семантической стороны синтаксис обслуживает реляции между знаками и считается отображением – виртуальным аналогом – реальных причинно-следственных отношений между обозначаемыми объектами в структуре описываемой ситуации. Посредством синтаксиса семантические тени реальных объектов оживают в виртуальном мире семиозиса. Синтаксис всегда рассказывает нам что-то о положении дел в реальном мире. Это его генетическая способность. Синтаксис – это снятая, прошедшая все этапы семиотической деградации в процессе семиогенеза и застывшая в языке символическая наррация (или микронаррация). Мы и не задумываемся об условности тех синтаксических эволюций, которые получает знак, вступая во взаимодействие с другими знаками в структуре предложения. Семантика глагольного управления наиболее показательна для установления такого рода нарративно-синтаксических условностей. Так, в португальском языке говорят: aproximar-se de alg.c. (досл. рус.: приближаться от ч.-л.*), ajudar alguém (досл. рус.: помогать кого-то*), recusar alg.c. (досол. рус.: отказывать что-то* /имеется в виду: отказываться от чего-то/). В английском языке размыта разница между прямым и косвенным дополнениями в управлении ряда глаголов, отсюда косвенный объект может становиться субъектом пассивного залога, возникают конструкции, невозможные для русского и многих других языков: I was given a book (досл. рус: я был дан книга* /мне дали книгу/), he was shown a device (досл. рус: он был показан прибор* /ему показали прибор/).

Прагматика – выразительно-деятельностный аспект синтаксиса, который, в отличие от нарративного, носит безусловный характер. Задача синтаксиса здесь состоит в том, чтобы осуществить выдвижение наиболее значимого элемента, с которым ассоциируется смысловая экспрессивная направленность высказывания в его данном коммуникативном развертывании. На первый план выходит линейность, порядок развертывания. Функционально значимой становится позиция элемента. Выдвижение экспрессивно значимого элемента в линейной структуре высказывания иначе может быть названо топикализацией, а сам элемент в традиции коммуникативного синтаксиса обычно именуется ремой. В моменте топика говорящий непосредственно предъявляет цель своего выражения другому субъекту. Не случайно трактует структуру языка с позиций прагматики как «систему поведения» [Моррис: 65].

Если синтаксис информативен в своем нарративно-семантическом аспекте, то в своем линейном аспекте он перформативен, т. е. представляет собой непосредственную поведенческую реакцию. Перформативность линейного синтаксиса также говорит о том, что он деятельностно выражает самого себя. Попутно заметим, что символ не выражает себя, но всегда выражает нечто иное себе. Синтаксис символичен (в семантическом аспекте) и в то же самое время не-символичен (в своем выразительно-деятельностном аспекте). Последнее свидетельствует о сохранении в синтаксисе (в синтаксической пропозициональной знаковости, которую представляет собой форма высказывания) не только черт символической изобразительности, но и черт индексальности, т. е. черт непосредственной физической связи формы и содержания. Интонационная и выразительная динамика высказывания есть самое наглядное свидетельство сохранения в синтаксисе свойств животного сигнала – важнейшего для человека представителя знаковой индексальности.

Символические (иконические) и индексальные знаковые свойства объединены в синтаксисе. На повестке дня современной грамматики стоит вопрос семиотической интерпретации языкового синтаксиса и о последовательном изучении существующего в языке порядка сопряжения в нем его нарративно-семантического реляционного и перформативно-выразительного линейного аспектов, поскольку именно это сопряжение показывает нам подлинную природу и характер языка.

Список литературы:

1. Иванов Вяч. Вс. Очерки по истории семиотики в СССР. – М.: Наука, 1976. – 303 с. С. 56-65.

2. Иванов функция языка в аспектах семиогенеза и семиозиса. Дисс. на соискание… д. филол. наук. – М., 2002. – 377 с..

3. Мечковская : Язык. Природа. Культура. Курс лекций. – М.:. изд. центр «Академик», 2004. – 432 с. С.130-135.

4. основания теории знаков.// Семиотика. – М.: Радуга, 1983. – С. 37-89.

5. де. Курс общей лингвистики.// де. Труды по языкознанию. – М.: Прогресс, 1977.

6. поисках сущности языка.// Семиотика. – М.: Радуга, 1983. – С. 102-117.

7. Peirce Ch. S. Elements of Logic.// Collected papers. Vol. II. – Cambridge (Mass): Harv. Univ. Press, 1965.