Новочеркасск, 1962 г (стр. 2 )

Изыскать дополнительные источники средств существования, кроме официальной заработной платы, найти какую-либо другую сферу трудоустройства тогда практически не представлялось возможным, попытки таким способом выйти из положения пресекались. Например, в 1962 г. был исключен из партии и осужден судом за тунеядство и спекуляцию пенсионер , член КПСС, ранее работавший в кузнечном цехе электровозного завода.11 При таких обстоятельствах на НЭВЗ, самое крупное, градообразующее предприятие Новочеркасска, в поисках заработка ежегодно устраивались новые и новые тысячи страждущих. Здесь люди пытались добыть себе и своим семьям средства на жизнь в тяжелых условиях машиностроительного производства.

В массовом пьянстве значительная часть работников искала способ как-то отвлечься от жизненных проблем. Кому-то это даже удавалось. К примеру, в инструментальном цехе благодаря выпивке с мастером Митрофановым отдельные рабочие получали премии.12 Только за восемь месяцев 1962 г. органы милиции задержали в нетрезвом состоянии 404 работника завода, из них – 11 коммунистов (в том числе инженер ЭлНИИ, мастер стальцеха, мастер кузовного цеха).13 Однако с помощью пьянства полностью укрыться от давления социальной реальности не представлялось возможным. Ситуация накалялась.

Если в масштабах всей страны постановление о повышении цен на мясные и молочные продукты наносило семейным бюджетам советских граждан ущерб в 30%, то у рабочих сталелитейного цеха НЭВЗа материальные потери составляли 60%, потому что объявленное повышение цен сочеталось со снижением заработной платы. Это вызвало у рабочих естественное возмущение действиями, как правительства страны, так и заводской администрации, которая, зная о предстоящем повышении цен, все-таки пошла на снижение зарплаты. Последующие события нарастали подобно снежной лавине.

1 июня, в 7 часов 30 минут, на заводе собрались рабочие первой смены, которым перед началом трудового дня было объявлено о снижении расценок; о повышении цен они уже знали. После этого в сталелитейном цехе образовалась группа из 8–10 человек, не приступившая к работе. Начальник стальцеха 14 попытался убедить разгневанных людей вернуться на свои рабочие места; безуспешно уговаривал сталелитейщиков оказавшийся здесь же заведующий промышленным отделом Ростовского обкома КПСС , приехавший разъяснять пролетариям «политику партии и правительства». Неубедительные слова 50-летнего партийного функционера просто потонули в потоке рабочего гнева. Вскоре группа недовольных увеличилась до 20–25 человек; в возбуждении они вышли из цеха в заводской сквер и стали обсуждать ситуацию. Мясо, ранее стоившее 1 руб. 20 коп. за килограмм, поднялось в цене сразу до двух рублей. Если за литр молока в магазине платили 20 коп., то теперь надо было отдать 35. За килограмм масла вместо 2 руб. 20 коп. предстояло выложить 3 руб. 40 копеек.

После 8 часов о стихийном митинге узнал директор завода Борис Николаевич Курочкин; он направился к недовольным и был вынужден выслушивать их претензии. Жалуясь на повышение цен при одновременном снижении зарплаты, рабочие задавали вопрос: «Как жить дальше?», надеясь услышать какие-то обещания о возможном облегчении их положения. Однако Курочкин был «технарь», для которого перевод производства на выпуск электровозов переменного тока представлял главную цель, а все остальное его мало интересовало, – типичный представитель советского управленческого корпуса. Вместо выражения сочувствия рабочим и обещания помочь он в приказном тоне потребовал от них вернуться к работе. Последней же каплей, переполнившей терпение слушавших его десятков рабочих, стала хамская фраза, обычно цитируемая во всех описаниях событий. Увидев в толпе женщину с пирожками (журналист впоследствии утверждал, что это была крановщица стальцеха ­ницкая, но она убедительно это опровергла15), директор Курочкин произнес: «Не хватает денег на мясо – ешьте пирожки с ливером!»

Именно эта хлесткая фраза (после которой, по одним данным, директора попытались побить, по другим – в резкой форме высказали ему все, что думают о нем, его матери, его половой ориентации и пр.) вызвала вспышку гнева. Все очевидцы и современники событий, как и исследователи, сходятся в том, что Курочкин, и до этого не слишком заботившийся о положении рабочих, окончательно «прояснил» ситуацию.

Даже на состоявшемся 4 июня собрании Новочеркасского городского партийного актива, участники которого дружно осуждали «хулиганов», рабочий Мариныч не выдержал и заявил: «Можно было бы пресечь [волнение] в стальцехе, если бы директор подошел и сказал – ребята, неправильно вы делаете, ваши расценки мы проверим и все сделаем по закону». Однако, продолжал Мариныч, «не считаются с рабочими при пересмотре норм выработки. Рабочие говорят – не могу это сделать. А ему отвечают – сделаешь. Грубое отношение со стороны администрации к рабочему было взрывом для хулиганов, которые подхватили выражение т. Курочкина».16 Если уж на партийном собрании, проведенном для выражения верноподданнических чувств, прозвучало признание грубости и безразличия администрации НЭВЗа к нуждам рабочих (причем об этом говорил не только Мариныч), то ясно, что, во-первых, ситуация была действительно доведена до предела и, во-вторых, Курочкин не мог сказать ничего другого, потому что видел в рабочих не людей, а бесправных подчиненных, обязанных выполнять начальственные приказы.

Основные требования протестующих были изложены на плакатах, вывешенных на одной из опор линии электропередачи у железной дороги: «Мясо, масло, повышение зарплаты!», «Нам нужны квартиры», начертанных заводским художником (он получил за это 12 лет лишения свободы). Как видим, возмущенные рабочие НЭВЗа интересовались только своими насущными жизненными проблемами и вовсе не касались политики. Если классифицировать с точки зрения истории забастовочного движения, то выступление новочеркасских рабочих являлось оборонительной экономической забастовкой. Однако захват предприятия, три открытые демонстрации 2 и 3 июня (а не одна, как часто встречается при описании Новочеркасских событий), придали забастовке, скорее, наступательный характер.

Участие в протестах приняли далеко не все: немало рабочих старшего и предпенсионного возраста, комсомольские и партийные активисты, просто осторожные и малодушные закрывались в цехах, чтобы их силой не вытащили наружу, и продолжали работу. Они действовали как штрейкбрехеры (хотя, скорее всего, слова этого не знали), отказываясь участвовать в развернувшейся забастовке и поддерживать забастовщиков; продолжая выходить на работу, эти рабочие подкрепляли репрессивное поведение администрации и сонма чиновников, направленных для подавления Новочеркасского бунта. Из 12 тыс. в забастовке участвовало примерно шесть тысяч рабочих завода. Но руководством страны и при виде протеста нескольких тысяч рабочих (в основном НЭВЗа) овладело паническое настроение.

Страх был вызван политическим подтекстом: рабочие не желали слушать местную партноменклатуру, появились многочисленные антиправительственные надписи. На тендере паровоза (резервуаре для запасов воды) остановленного пассажирского поезда кто-то написал «Привет рабочему классу! Хрущева на мясо!» Надписи с подобными лозунгами появились и в других местах. С фасада здания заводоуправления на глазах у собравшихся людей был сорван портрет (как осторожно выражались в партийных документах, «одного из руководителей Коммунистической партии и Советского государства»). Многие бастующие считали виновником своих бед именно главу советского правительства и партийного руководителя страны Хрущева. Его портрет они публично сожгли вечером 1 июня.17

Усмирять взбунтовавшихся рабочих в Новочеркасск прибыла группа высокопоставленных партийных и советских функционеров: член Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС , член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель председателя Совета министров СССР (в 1920-е годы он возглавлял Северо-Кавказский крайком компартии, а в описываемое время был министром торговли – с августа 1953 г. по январь 1955 г.), член Президиума ЦК КПСС, первый заместитель председателя бюро ЦК КПСС по РСФСР , член Президиума ЦК КПСС, председатель Совета министров РСФСР ­ский, секретарь ЦК КПСС и председатель КГБ при Совете министров СССР (с 25 декабря 1958 г. по 14 ноября 1961 г.) и председатель Идеологической комиссии ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС . О Новочеркасских событиях доложили и министру обороны, маршалу . Тот распорядился использовать, в случае дальнейшего неконтролируемого развития событий, 18-ю танковую дивизию Северо-Кавказского военного округа, дислоцированную в Новочеркасском гарнизоне и находившуюся на стадии переформирования. Примечательно, что реально в событиях были задействованы танки 140-го гвардейского танкового Донского Дебреценского Краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого полка (в/ч 33134), одного из преемников и боевых наследников 5-й гвардейского Донского казачьего кавалерийского Краснознаменного Будапештского корпуса. При этом вели себя танкисты под командованием полковника Михеева относительно миролюбиво.

Сигнал к военному подавлению забастовки в 13 часов 1 июня поступил от первого секретаря Ростовского обкома КПСС , являвшегося одновременно, по должности, членом военного совета округа: по телефону в жесткой форме он потребовал от командующего Северо-Кавказским военным округом генерала армии с помощью войск прекратить беспорядки. Однако Плиев скоропалительных решений принимать не стал (существует и другое мнение, что именно он был палачом казаков Новочеркасска, но никого особенного казачьего следа в забастовке не заметно). Басов проявил беспомощность перед лицом рабочего протеста. В толпу областных и городских чиновников, попытавшихся повлиять на протестующих уговорами, прилетела даже «чья-то авоська с бутылками кефира».18 В итоге для вызволения запертых в заводоуправлении горе-начальников спецподразделения предприняли целую операцию. Группа одетых в гражданскую одежду армейских разведчиков и сотрудников КГБ под руководством майора эвакуировала с завода первого секретаря обкома Басова и иных руководителей.19 При этом Басова даже пришлось переодеть в рабочую спецовку, а тот возмущался, что он-де не Керенский в 1917 году.