Нравственная автономия по Канту и Ницше (стр. 2 )

Апология того же инстинкта жизни лежитъ в основе и иоложительного учения Ницше, т. е. учения о создаши новых ценностей. Здесь мы непосредственно подходим к предмету своей речи. Учение Ннище о нравственной автономии представляется в следующемъ виде.

Что все нравственные ценности созданы самими людьми, это Ницше утверждает со всею определенностью. «Люди дали себе все свое добро и зло. Истинно, они не заиметвовали и не нашли его, и не упало оно к ним как голос с неба». В интересах своего самосохранения человек вложил ценности во все вещи, т. е. — Он дал смысл вещам, смысл человечесий. Такая цель-а и есть coзнание ценностей. «Благодаря оценке, впервые является ценность, а без оценки орех бытия былъ бы пусть. Смена ценностей — это смена создающих». И в виду того, что в моральной оценке выражаются только нзвсетные потребности данного общества, т. е. то, что полезно для него, моралей много, и сменяются они с переменою условии самосохранения обществ. Постоянно уничтожает прежнее тот, кто должен быть создателем. Создателями прежде были народы, и лишь позднее— отдельные люди.

Что же служить в человек источником, из которого вытекают нравственные ценности? Не разум человеческий и не личность, а человеческое «сам». — «Я тело и душа» говорит ребенок. Но пробудившшся, знающий говорить: «я — всецело тело и даже — ничто кроме него; а душа есть только слово для чего-то находящаяся в теле. Тело — это великий разум.. а твой маленький разум, который ты называешь духом, брат мой, является орудием твоего тела, маленьким орудием и игрушкою твоего великого разума. «Я» говоришь ты и гордишься этим словом. Но более великое, чему ты не хочешь верить, это — твое тело и его великий разум: оно не говорить «я»; но создает его.. За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит могущественный повелитель, неизвестный мудрецъ, который называется «сам», в твоем теле живет Он и есть твое тело. «Сам» смеется над твопмъ «я» и его гордыми скачками. Что значить для меня эти скачки и полеты мысли?» говоритъ Он себе: они — окольный путь к моей цели. Я служу помочами для «я» и внушителемъ его понятий.. Чувства и дух, которые хогвли бы убъдить тебя, что они конец всех вещей, являются его орудюмъ и игрушкой. .«Сам» видит глазами чувствъ н слышитъ ушами души.. всегда прислушивается и наблюдает, сравнивает преодолевает, завоевывает, разрушает. Творящее «самт»» создало и волю и ценность, создало для себя дух, как орудие своей воли, создало для себя и уважение и презрение, наслаждение и страдание.

Т. о. мы вводимся в кругъ своеобразных воззрений: самосознаниельная, разумная и моральная жизнь духа признается только проявлениемъ общей жизни телесного организма, не чем-либо самостоятельным и господствующимъ, а просто глашатаемъ и орудиемъ человеческого «сам», т. е. совокупности жизненных ннстинктов, вместилнщемъ которых служить гвлесный организмъ. Иначе Ницше опредляет это «сам» как волю к власти», в которой видит внутреннюю основу жизни вообще и; в частности, моральной жизни человечества. Это опредлете дает намъ понятие уже не только об источнике моральной оценки, но и о ее масштабе; оно же приводить нас к неизбежному во всякой автономной морали понятию о свободе.

Всю совокупность наших жизненных стремлений можно объяснить как выражение и развътвлете основной формы воли, а именно воли к власти; равно как всякая действующая сила и самый мир; познаваемый нами. есть не что иное как воля к власти. Философы имеют обыкновение говорить о волъ, как о самой известной вещи в шръ. Даже Шопенгауэр далъ понять, что собственно только воля и известна памъ, вполне известна без всяких вычетов и прибавлены. Но мне кажется, говоритъ Ницше, что Шопенгауэр в этом случае перенялъ и преувеличил народный предрассудок. Мне кажется, что «хотте» есть нечто особенно сложное что если оно пред ставляет единство, то только как слово, и в этом одпом словъ заключается народный предрассудок.. В каждом хотении, во-первых, множество чувств..

Признавая чувства составными частями воли, такою же частью ее, во вторых, надо признать и мышлете; в каждом актъ воли есть руководящая мысль, и нельзя думать, будто бы можно отделить это мышление от «хотния», так чтобы послт» этого отделения еще осталась воля. Поэтому и в стремлети к истине и в самом познапш та же воля к власти; подчиненным духу должно быть мыслимое как его отражение и зеркало; воля к власти также и в создаши ценностей: и здесь человек хочет создать миръ, нред которым прекло-пил бы колъна свои3). В третьих, воля не только ком-плексъ чувствъ и мышления, но прежде всего она есть аффект.

То, что называется «свободой воли», есть аффект превосходства пред твмъ, кто должен повиноваться. «Я свободен, — Он должен повиноваться» — такое сознание кроется в каждой воле. Свободной и не свободной воли в общераснространен-ном смысле нет; а есть только сильная и слабая воля5). Свобода

воли есть собственно состояние сильной воли к власти, состоя-ние, характерное для повелъвающего. В это состояние входятъ и напряжете вниматя, и тот пристальный взглядъ, который вперяется исключительно во что-нибудь одно, и та безусловная оценка: «теперь делай этой ничего другого не надо»,пта внутренняя уверенность, что будут повиноваться,—и то радостное самочувствие волящего человека, который приказывает и в то же время считает себя за одно с исполняющпмъ прпка-заню и т. о. наслаждается вместъ тор/кеством над препятствиямн, думая про себя, что именно его воля^ одолъла пре-пятствия. При всяком xoтении дело идет о повелении н послушании, и философ должен понимать дюраль именно как учение объ отношетях господства, при которых возникает феномен — «жизнь». «Где я находил живое, там я находил волю к власти; и даже в волъ слуги находил я волю быть господнном.. Где есть жертва, служете и взоры любвп, там есть и воля быть господином!. Потаенной дорогой пробирается слаб^йппй в укрепленный замок спльнейшего и в самое сердце его и похищает там власть» 2).

Таким образом, Ницше по свопмъ воззрътямъ волюнта-ристъ, и Файгингеръ справедливо опредляет его фплософию, 1;ак шопенгауеровекое учение о волъ, снабженное положптель-ным знаком под влияниемъ дарвинизма и его учетя о борьбъ за существовате» 3). Тоже самое утверждает и Риль, который, отмъчая, что шопенгауеровекая «воля к лшзни» у Ницше превращается в «волю к власти», обращает внпмате на то существенное развитие меладу двумя философами, что у первого масштабом для оцОнки этическпх учен! и служить утвер-ждепие н отрпцате воли к ла1зни, тогда как у второго большая пли меньшая интенсивность л;изненного инстинкта, большее или меньшее прпблюкете к власти 4), т. е., нмъя в виду учение Ницше о свобода, большая пли меньшая степень  свободы. Свой масштабъ моральных ценностей Ницше ясно опредляет в след. словах: «что хорошо? — Все, что воз-вышает чувство власти, волю к власти, самую власть в человек. Что дурно? — Все, что вытекает из слабости. Что такое счастье? — Чувство того, что власть возрастает что препятствие побеждено».

Если так, если источником и масштабом всех нравствен-ных ценностей служнтъ воля к власти, интенсивность которой всецело обусловлена жизненностью организма, то смена моралей и их различные виды свидетельству ют, очевидно, о степени жизненной силы человеческого «сам» или «воли к власти» и отсюда всецело объясняются в своем содержаши. Вот основа, на которой Ницше прежде всего строить свою теорш о двух главных видах морали — морали гос-под и морали рабов. «Есть «мораль господ» и «мораль рабовъ»; я прибавлю к этому, что во всех высших и смъшанных культу рах являются попытки согласить между собою эти оба рода морали; еще чаще объ морали сменииваются и взаимно не попимают одна другую, а иногда ръско стоятъ рядом в одном и том же человек, внутри одной и той же души». В «морали господ» под понятие «хоро-шего» подводятся такие свойства человека, которые именно свидетельствуют о сил жизненного инстинкта или воли к власти, т. е. «возвышенные и горделивые состояния души». Знатная порода чувствует себя в праве делать оценку, ей нет надобности соглашаться с другими, она рассуждает так: «что мне вредно, то вредно само по себе»; она знает, что она-то и дает честь всемъ вещам, что она-то и создает ценности. Все, что она знает о себе, делает ее честь: такая мораль есть самопрославление. На первом плане стоитъ у нея чувство полноты силы, которая хочет излиться, счастье высокого напряжения, сознание богатства, которое может дарить и давать: знатный человек тоже помогает несчастному, но никогда пли почти никогда из сострадания, а скорее из порождаемого пзбытком силы пепреодолимаго стремления. Знатный человек уважает в себе человека, имеющего власть, а также такого, который имеет власть над самим собою, который умеет говорить и молчать, преклоняется пред всякою строгостью и суровостью и гордится именно тем, что не создане для сострадания.. Основное ноложение этой морали то, что обязанности существуют только по отно-шении к равным; с существами же низшего порядка, со всеми чужими надо поступать как заблагорассудится, или «по влечешю сердца», и во всяком случай, стоя «по ту сторону добра и зла». В этой морали нет собственно по-нятш «добрый» и «злой», а есть «хороипй» и «дурной, которые являются синонимами «благородного» и «презревшего».

Презрънным считается трусъ, человек боязливый, мелочной, который думает объ уской пользе, человек, на все смотрящий подозрительно, уния^ающи! себя, такой, который, как собака, позволяет бить себя, выпрашивающш льстецъ, а бо-л^е всего лгуне. Знатные и храбрые люди очень далеки от той морали, которая отличительною чертою всего нравствеп-ного считает сострадаше и альтрунзмъ.. Вера в себя, гордость самим собою; непримиримая вражда и ирония, направ-ленные на «самоотречение» — все это столь же определенно прннадлежитъ к нравственности знатных людей, как и пре-зръние и недоверие к сочувствие и «горячему сердцу». — Не такова нравственность второго типа — рабская нравственность. Ноложим, что проповъдывать мораль будут люди обессп-ленные, угнетенные, страдающие, несвободные, лишенные само-сознания, усталые, — словом люди с пониженною степенью жизненного инстинкта или воли к власти—«на что может быть похожа их нравственная оценка? По всей вероятности, в ней выразится пессимистическая подозрительность относительно всего положения человека, а может быть она осудить заранее и самого человека и его положение. Раб смотрит с недоброжелательством на добродетели людей, имеющих власть; Он сомневается и не доверяет им; Он проявляешь высшую степень недоверия ко всему тому «хорошему», что пользуется у них почетом,—Он в состоянии убедить себя, что даже счастье у них — не настоящее. Напротив, у рабов выставляются и ярко освещаются такие свойства, которые помогают страждущему облегчить его существование; сюда относятся: сострадате, услужливая и подающая помощь рука, горячее сердце, терпение, прилежание, смирете, снисходительность, — потому что здесь это самые необходимые качества, почти единственные средства, чтобы выдержать гнет бытия. Здесь то именно и произошло знаменитое противоположение «добра» и «зла»; причем в зле чувствуется сила и опасность, нечто страшное, тонкое и сильное, не допускающее презрения к себе. Таким образом, по понятию рабской морали, «зло» возбуждает страх; по понятно же морали господ, наоборот, «добро» возбуждает страх и будет возбуждать его до тех пор, пока дурным будет считаться человек презираемый».