Нравственная автономия по Канту и Ницше (стр. 3 )

Господствующая мораль нашего времени, по взгляду Ницше, и есть именно рабская мораль.

Другой вывод из положения, что основа моральных ценностей в человеческом «сам» или «води к власти», как. вместилище  инстинктов жизни, тот, что общеобязательной нравственности нет и быть не может. Это Ницще и утверждает, прямо противополагая себя Канту, «как моралисту. Добродетель должна быть нашим изобретением, нашею личною необходимою обороною и насущною житейскою потребностью: во всяком другом смысле она только опасна. Что не составляет условия для нашей жизни, то вредить ей: добродетель исключительно из чувства почтения к понятию. «добродетель», как этого хотел Кант, — вредна. «Добродетель», «долг», «добро само по себе»; добро с характером безличности н всеобщности—все это — вздор, в котором выражается упадок, крайнее обессиление жизни, все это—кенигсбергская китайщина. Глубочайшие законы сохранения и развит рекомендуют как раз противоположное: чтобы каждый изобрел себе свою добродетель, свой категорический императив. Народ, смешивающий свой собственный  долг с понятием о долге вообще, погибает. Ничто не производить более глубокого, внутреннего разрушения, как всякий «безличный» долг, как всякая жертва Молоху абстракции. Как можно было не понять, что категорический  императив Канта опасение для жизни. Поступок; к которому побуждает инстинкт жизни, в удовольствии, с ним соединенном, пмеет доказательство своей правильности, а тот нигилист, с. христиански-догматическими внутренностями (т. е. Кант), понимал удовольствие как возражение против инстинкта.. Заблуждающийся инстинкт во всех и в каждом, противоестественность как инстинкт, decadence немецкой философии, вот что такое—Кант»!

Итак, мораль всецело вытекает из человеческой воли к власти: собственное «сам» человека проявляется в его добродеИ если с точки зрения Ницше та мораль является более превосходною, в которой наиболее обнаружена воля к власти 3), то высшею моралью будет, очевидно, такая, где эта воля проявить себя в высшем напряжены: такова мораль сверхчеловека. 

В своем учении о сверхчеловек Ницше исходить из эволюционной теории: все существа в постепенном развитии производили из себя нечто высшее; того же должно ожидать и от человека, .который в настоящем своем состоянии представляет мост или переход от животного к высшей форме существования—сверхчеловеку. Различие между сверхчеловеком и человеком, по Ницше, столь же велико, как между человеком и обезьяною — как обезьяна по отношению к человеку посмешище и стыд, так и человек по отношению к сверхчеловеку.

По идее сверхчеловек у Ницше и должен быть в собственном смысл слова создателем новых ценностей: здесь-то именно и проявляет себя во всей полноте нравственная автономия.

В сверхчеловеке Ницше, как справедливо замечает A. Drews, возводить в абсолют «водящее индивидуальное «сам»: «сверхчеловек именно, т. е. человек, стоящи выше границъ и условии теперешнего человечества,—н есть тот свободный абсолютный человек, которого призвание — обосновать моральную автономно,—это, так сказать, земной бог, «человекобог», который из своей абсолютной свободы и власти определяет законы жизни и как имманентное провидьте управляет всеми событиями».

Мысль о сверхчеловек предносилась Ницше еще в период его философских исканий там, между прочим, Он целью культуры считал порождение гения, в котором объединены художник, философ и святой. Эти три момента—эстетический, философский и религиозный выступают теперь и в учении о сверхчеловек, но на основе одного начала—«воли к власти».

Воля к власти должна быть направлена прежде всего на себя самого, и сверхчеловек является прежде всего художником, который создает себя самого как художественное произведение и трудится над своим постоянным усовершенствованием. Человек не исчерпан еще для всех великих возможностей. В немъ есть творение и творецъ; есть в немъ материя, глина, хаосъ, но есть также творецъ, ваятель, твердость молота, которые и создают из него прекрасный и сильный человеческш индивиду ум.

«Нет на землъ растения более приятного, чем высокая сильная воля: это ее самое прекрасное произведение, весь ландшафтъ веселеет от одного такого дерева». Заратустра. сравнивается с кедром,. который выростает высоко, молча, сурово, одиноко, роскошно, достигая в концъ концовъ сильными зелеными втвями своего господства, предлагая сильные вопросы втрамъ и бурямъ и всему, что находится на высот, еще более сильно отвечая, приказывая, побуждая: «о, кто не взошел бы на высокую гору, чтобы созерцать такое растете?». В сверхчеловек всякая красота: Он— «нечто более великолепное, чем буря и горы и море», хотя Он, вместе с тем, Сын человеческий. Сверхчеловек должен вести к совершенству других, своих спутников, законом для которых должна быть его воля, — а его воля — «полное совершенство всех вещей»,—но для этого Он, прежде всего, должен сделать совершенным себя самого. Если, поэтому, жизнь есть то, «что всегда должно преодолеть себя само», если человек есть то, что также должно быть преодолено и превзойдено), то и сверхчеловек должен прежде всего преодолеть себя, так чтобы совершенство было печатью его победы над собою. Если сверхчеловек—создатель ценностей для других, то прежде всего Он должен оценить себя самого. Создатели ценностей всегда были любящими:

«огонь любви и гнева пылает в именах всех добродетелей»; из любви к людям вытекает и презрение их 10). Но для этого они должны научиться любви к себе и из нее вытекающему презрению к себе во имя идеала любви к себе — этому самому тонкому, мудреному, последнему и самому терпеливому искусству: состоит оно в том, чтобы любить себя светлою, здоровою любовью, которую следует держать при себе, а не разбрасывать вокруг 12). Это не значить, однако, будто Ницше проповедует эвдемонизм: не к с/частью стремится Заратустра, а только к своему делу, да и самое счастье  нужно определять по масштабу той же воли к власти; <что такое счастье? — Чувство того. что власть возрастает, что препятствие побеждено» 2). Сначала путем самолюбия доллшо сделать ценною и богатою свою душу, а потом улее от полноты своей дарить и другим. В этом «милостивом снисхождении» сильного Ницше видит особенную красоту его: «и ни от кого я не хочу так красоты; как on, тебя сильный; да будет доброта твоя последней побъдой твоей над собою. Я счптаю тебя спо-собным на все злое, по потому-то и хочу от^ тебя добра. Часто смъялея я над слабыми, которые считают себя потому добрыми, что у них бессильны лапы» 3). Заратустра говорить своим!/ ученикамъ: «вы стремитесь, подобно, мне, к дарящей добродетели. Ваша жажда заключается в том, чтобы самим сделаться жертвами и даятемъ: потому-то вы и жаждете собирать вcе богатства в душе своей. Ненасытно стремится ваша душа к сокровпщам и всему дрогоценному, потому что ненасытна и добродетель ваша в желании дарить. Вы притягиваете все вещи к себе и в себя для того, чтобы опт, обратно текли нзъ родника вашего, как дары вашей любви. Истинно, в грабителя всех ценностей доллто обратиться такая дарящая любовь; но целебным ц святым называю я это себялюбие. Существует другое себя-любие, бедное. голодающее, всегда готовое красть; таково себялюбие больных. больное себялюбие. На вырождение наталкиваемся мы всегда там, где отсутствует дарящая душа. Вверх идет путь наш, от рода к сверх-роду. но ужас вызывает в нас вырождающееся чувство, которое говорить: «все для меня». Когда человек, побуждаемый нормальною любовью к себе самому, даст полное раскрыло своим жизненным инстинктам, достигнет действительной воли к власти и почувствует в себе ту полноту совершенства, которая дает правоспособность к «дарящей добродетели», т. е. к сообщению нравственных ценностей другим, тогда Он вступает на путь создателя ценностей и воспитателя других к совершенству. Наше воспаряющее вверх чувство указывает наше нравственное возвышение. Символами такого возвышения и служат все имена добродетелей, все имена добра и зла; они ничего не выражают; они только намекают. "Будьте внимательны, братья мои, возглашает Заратустра, каждую минуту, когда ваш дух желает говорить в симво-лах: это начало вашей добродетели. Тогда возвышается ваше тело и воскресает: своим восторгом воспламеняет оно и дух, который становится через то и творцом, и ценителем, и любящим и благо детелем для всего. Если ваше сердце волнуется широко и полно, как поток, это—благословение и опасность для живущих вблизи: это - начало вашей добродетели. Если вы стали выше похвалы и порицания, и воля ваша хочет повелевать всем, как воля любящего, это— начало вашей добродетели. Если вы презираете все приятное, презираете и мягкое ложе и, можете не слишком убаюкивать себя тем, что изнеживает, это—начало вашей добродетели. Если вы являетесь желающими единою волею, и направление всякой потребности называется у вас необходимостью, это — начало добродетели. Истинно, она есть новое добро и зло! Истинно, это новое глубокое журчание и голосъ нового ключа! Властью является эта новая добродетель».

«Творцом, ценителем, любящим и благодетелем для всего» сверхчеловек является по той сторон своей деятельности, которая рисуется у Ницше как деятельность философа.

Философ, может быть, и даже должен быть и критиком, и скептиком, и историком и, кроме этого, поэтом, собирателем, путешественником, отгадывателем загадок, моралистом, пророком, «свободным умом», почти. всем на свет, для того, чтобы пройти весь круг человеческих ценностей и иметь возможность, при помощи многих глаз и совести, смотреть с высоты на всякую даль, из глубины во всякую высоту, из угла—во всякую ширь. Но все это составляет только предварительные условия его задачи; для самой задачи нужно нечто другое—она требует от него, чтобы Он создавал ценности. Философские работники, по благородному образцу Канта и Гегеля, твердо установили значительную наличность оценок, т. е. бывших уже, созданных уже оценочных положений, которые сделались уже господствующими и долгое время назывались «истинами», и втиснули их в формулы или логические, или политические (моральные), или. же относящаяся к области искуства. Этим исследователям. мы обязаны тем, что они все бывшее и оцененное до сих пор сделали наглядным. приспособленным для мышления/ удобопонятным, осязательным. Но ; настояние философы—это повелители и законодатели; они говорят: «так должно быть!» Они опредляют прежде всего «куда?» и «зачем?» для человека и при этом распоряжаются предварительною работою всех философскнх работников, всех преодолевших прошедшее,—творческою рукою они ухватываются за будущее, и все, что есть и было, служить им в этом случае средством/ орудие. мъ, молотом. Их «познание» есть творчество, их творчество есть законодательство, их воля к истине есть воля. к власти. - Есть ли в настоящее время таше философы? Были ли уже прежде подобные философы? И неужели не должно быть таким философамъ?.