Нравственная автономия по Канту и Ницше (стр. 1 )

Д. Миртов.

Нравственная автономия по Канту и Ницше1

Значение Канта столь велико в истории мысли и философской и богословской, что собственно нет нужды искать оправдания и поводов к тому, чтобы вспомнить это славное имя. Однако имеются и особые побуждения к такому воспоминанию. Год тому назад в Германии и других просвещенных странах праздновался столетний юбилей со дня кончины великого философа (30янв/2 февр. — 1804 г.), и остановить теперь внимание на Канте — значит оказать, хотя несколько запоздалую, но должную дань его памяти. Конечно, в этом случае, имеющий честь говорить пред достопочтенным собранием искупает до некоторой степени прежде всего свою личную вину и уплачивает свой долг, но это существа дела не меняет. И вопрос в том: что именно вспомнить из Канта? Современное настроение умов ясно подсказывает ответ на этот вопрос: преобладающие интересы нашего времени—интересы этические, и из философии Канта, следовательно, естественнее всего остановить мысль на его этик. Но есть и особые основания, настойчиво выдвигаемые современностью, к тому, чтобы остановиться на этике именно Канта.

Этика Канта — этика долга, стоящего выше личного хотения, выше склонностей и инстинктов, этика безусловных норм и общих законов. Но что мы слышим теперь?. Слышим против силы, силы необузданной, которая дает простор только личному хотению, склонностям и инстинктам и которая отвергает долг, нормы и законы. Такова, проникающая и в жизнь, мораль наиболее популярного теперь, наиболее волнующего умы и сердца германского философа— Фридриха Ницше. И не по одному только закону контраста Ницше заставляет вспомнить о Кант: Он сам открыто и неоднократно заявляет себя противником последнего. «Добродетель», «долг», «добро само по себе», добро безличное и всеобщее—все это он называет «кенигсбергской китайщиной» 1), на место «долга» Он ставит «хочу», на место разума инстинкт, категорически императивъ с его всеобщностью и обязательностью возбуждает в нем смех, или он, пожалуй, допускает такой императив, но только видит его в инстинктъ, причем за этим «долгом» обязательность еще остается, но всецело отрицается всеобщность. Словом, представитель философской морали конца XIX века ставит себя в прямой антагонизм с моралью великого философа конца XVIII века. И это были бы две совершенно несравнимые величины, если бы не имелось у обоих одного пункта, в котором они сходятся: оба настойчиво и резко провозглашают нравственную автономию. Выводя нравственный закон, с понятиями о добре, зле и цели человеческой деятельности, из природы самого человека, именно из его воли, оба согласно признают и вытекающие из такого допущения тезисы: независимость нравственной деятельности от счастья и самоценность действующего индивидуума.

Учение о нравственной автономии представляет центральный пункт в общем учении о естественном нравственном закон. Кантом в этой области установлены некоторые положения, представляющая собою «нестареющий вклад в нравственную философию». Что же дает новое учение о нравственной автономии? Заменяет ли оно собою то, что установлено Кантом? Или же и здесь, как в области теоретической философии, следует повторить призыв: «назад к Канту»!

«Если Ницше удалось взволновать свою эпоху, если в настоящее время имя его на устах у каждого образованного человека; то это обусловливается, как справедливо замечает в своем обстоятельном исследовании кн. Е. Трубецкой, не прихотливым и случайным увлечением, не одним только капризом моды, а главным образом серьезностью поставленных им вопросов и необычайностью дарования.. Он выставил ряд тезисов против современного человека н против современной культуры верны или не верны эти тезисы, по во всяком случае они не могут остаться без влияния на нас уже потому, что они вынуждают нас к самопроверке, к критическому пересмотру веско того, что в наше время считается ценным». Но не тем только Ницше волнует умы и возбуждает интерес, что Он «оказывает сопротивление всему своему времени». Он, вместе с тем, и сыне своего времени, и его яркий представитель, в котором отражается внутренняя жизнь эпохи. Наше время, говорит пастор Kalthoff, — время сильнейшего развития индивидуализма, и все эти индивидуалистические тенденции, так Он обнаруживаются в искусстве и наук, религии и морали, в государстве и обществе, объединяются в одном  имени Ницше. «Поэтому Ницше уже более, чем имя. Он — мировоззрение, Он духовная сила, с которой должен считаться каждый, кто принимает в жизни сознательное участие и стремится занять в ней свое собственное положение».

Учение Ницше, обильное столь же тезисами, вызывающими до размышление, сколь и противоречиями, может быть изложено по схеме, заимствованной из одной главы лучшего его произведения «Так говорил Заратустра», — этой своеобразной поэмы, в которой символически изображено все им лично пережитое 4). В главе «О трех превращениях» Ницше различает три стадии, которые проходить в своем нравственном развитии дух человеческий: сначала Он делается верблюдом, дотом из верблюда львом, наконец, из льва ребенком.

Первое состояние есть состояние под игом всяких обязанностей или под властью «дракона долга». Если этот великий дракон, навьюченным верблюдом которого был дух, есть «ты должен», то дух льва говорить: «я хочу». Дракон «ты должен» лежит на дороге льва, и на каждой золотой чешуе его блестит: «ты должен»;—Он говорить:

«я хочу» не. должно существовать», потому что «ценности уже все созданы, каждая созданная ценность это—я». Чтобы создать себе свободу для нового творчества ценностей и осмелиться на отрицание даже пред долгом, взять себе право на новые ценности—для такого грабежа и хищения нужен лев, хищный зверь. «Как высшую святыню свою любил Он когда-то «ты должен», теперь ему приходится видеть и в святыне своей заблуждение и произвол, чтобы похитить свою свободу у своей любви. Лев нужен для этого хищения». Но лев имеет власть только создать себе свободу для нового творчества, создать же новые ценности Он не в силах. Поэтому духу надлежит вступить в третью стадию — превратиться в ребенка: ребенок сделает то, что не по силам льву. Стадию создания ценностей Ницше ставить в аналогию с состоянием младенчества потому, что там и здесь начало новой жизни, отрешенной от прошлого, состояние невинности, не различающей по категориям добра и зла того, что происходить в мире, и всему говорящей: «да», начало игры создавания нового миpa ценностей.

Если иметь в виду содержание и тенденцию мыслей Ницше, заключающихся в дошедших до нас его произведениях, то нужно вообще сказать, что в философы этого мыслителя дух человеческий обнаруживает себя прежде всего и главным образом на стадии «льва», похищающего у «дракона долга» свободу и право на создание новых ценностей: вся полемическая часть морали Ницше направлена к тому, чтобы «разбить скрижали» обязанностей, которыми дух человеческий, как верблюд, навьючен в стадии рабства у «дракона долга».

Но кроме отрицательной, в морали Ницше есть и положительная часть, стоящая в соотвътствш с последней стадией развития человеческого духа: здесь проектируется создание новых ценностей, нового закона жизни, новых понятий о добре и земле, и представляется человеку новый идеал совершенства. «Я возвожу в формулу следующий принцип, говорит Ницше: всякий натурализм в морали, т. е. всякая здоровая. мораль управляется некоторым инстинктом жизни; благодаря ему, требования жизни выполняются,. согласно определенному уставу, предписывающему, что «должно» и что «не должно»;— и; вместе с тем, препятствия и все враждебное жизни устраняются с ее пути. Между тем, противоестественная нравственность, иначе говоря, почти всякая нравственность, которой до сих пор учили, которую почитали и проповедовали, наоборот, направлена именно против инстинктов жизни,— она является подчас тайным, подчас громким и дерзким осуждением этих инстинктов». — Вот зерно, из которого выростает и отрицательное и положительное учение Ницше о нравственности.

Мораль, идущую против инстинкта жизни, Ницше подвергает резкой критик и в ее содержании и в ее религиозных и философских предпосылках. К такой морали Ницше относил как собственно христианскую мораль, понимаемую им в односторонне-аскетическом освещении, так и охристнизованную философскую. И та и другая идет противъ инстинкта жизни: ослабляет и давит правоспособное к жизни и поддерживает то, что менее к ней правоспособно и что, следовательно, самой природою предназначено к гибели. Отсюда общеизвестные нападки Ницше на сострадание, любовь к ближнему, доброжелательность, снисходительность, терпение, самоотречение и др. добродетели. Господствующую мораль Ницше характеризует, меладу прочим, как стадную мораль, в которой личность приносится в жертву обществу, а через это опять ставится стеснение ее жизненным  инстинктам н полному раскрытию присущих ей индивидуальных задатков. Отстаивая такую свободу индивидуального развитая, Ницще враг всяких учений о равенстве: инстинкт жизни в различных людях проявляет себя различно; неравенство, следовательно, предуказанно самою природою, значит всякие социалистические и демократические теории должны быть отвергнуты. По тем же основаниямъ Ницше протпвник интеллектуализма и скептик: разум подавляет свободу инстинктов или, по крайней мере, охлаждает их пыл *). Тоже, наконец, обвинение предявляется религии и, в частности, христнекой. «Со времене Вольтера и Фейербаха религия и в частности христнство не имъли ни одного столь ожесточенного врага» 2). Кроме того, что оно служить основою морали сострадания, Ницще ставил христианству в особенный укоръ его аскетическую тенденщю, его отрицательный, песси-мическш взглядъ на тело а земную жизнь. Для Ницше все в этой жизни;—жизни посторонней Он не признает и не ожидает. Отсюда его враждебное отношение к христианекому учению, ноотсюда же его полемика нротивъ всех вообще учении, пессимически смотрящих на земную жизнь. Ницше — противник пессимизма.

Итогом всей полемики Ницше противъ господствующей морали является отрицаше Бога, добра, истины, общеобяза-тельного нравственного закона — словом всего, на чемъ покоятся нравственные устои современного общества. Все это отвержено и заменено новыми ценностями, причемъ в этой «переоценк всех ценностей» Ницше, по сравнение одного русского автора, производил следующую алгебрагическую операщю: Он заключалъ в общие скобки все ценности, созданные прежнею моралью, и затем менялъ знак перед скобками на противоположный. «Все слагаемые, значивппяся прежде положительными, красовались теперь со знаком минусъ и, наоборот, все минусы обратились в плюсы. Впрочемъ, сравнение это, как увидимъ, должно быть несколько ограничено.